Донской временник  
 
Пропустить Навигационные Ссылки.

Пропустить Навигационные Ссылки.
Развернуть Донской край в целомДонской край в целом
Развернуть НаселениеНаселение
Власть. Управление
Развернуть Общественная жизньОбщественная жизнь
Развернуть Донское казачествоДонское казачество
Гражданская война (1918 - 1920)
Великая Отечественная война (1941 - 1945)
Развернуть Религия. ЦерковьРелигия. Церковь
Природа и сельское хозяйство
Промышленность
Транспорт
Предпринимательство. Благотворительность
Здравоохранение. Медицина
Развернуть Наука. ОбразованиеНаука. Образование
Развернуть Средства массовой информации. Книжное делоСредства массовой информации. Книжное дело
Развернуть КультураКультура
Языкознание. Фольклор
Развернуть Литературная жизньЛитературная жизнь
Развернуть ИскусствоИскусство
Рецензии


 

Великая Отечественная война на Дону

Михаил Николаевич Родин

ПРОКЛИНАЮ ВОЙНУ

Эта рукопись (к сожалению, неоконченная) хранится в Чернышковском казачьем музее истории и этнографии Волгоградской области. Судя по всему, воспоминания написаны в 1947 году. Сохраняя авторскую стилистику, Ирина Витальевна Макаренко и я, сотрудники музея, вставили пропущенные автором слова, исправили неточности.

Об авторе. Родин, заслуженный учитель школы РСФСР, родился 21 мая 1924 в хуторе Воробьёв Чернышковского района Волгоградской области года в семье старообрядцев: отец служил дьяконом, дед священником. Из-за репрессий пришлось переехать в Грузию, но потом всё же вернулись на родину. По окончании школы в 1939 году Михаил поступил в Сталинградский энергетический техникум. Началась война, техникум закрыли, мальчик пошёл работать на МТС хутора Верхне-Гнутова. Дальнейшее — в рассказе. 9 сентября 1946 года командир взвода связи лейтенант Родин демобилизован. С февраля 1947-го он преподаёт физподготовку в Верхнегнутовской школе. Затем — Сталинградский учительский институт, Ростовский-на-Дону педагогический (специальность — учитель физики); до ухода на пенсию в 1984 году учит детей физике, математике, военной подготовке, а через год его вновь принимают в школу — на сей раз лаборантом. Ещё семь лет любимой работы... В декабре 2003 года Михаила Николаевича не стало.

М. Н. Луночкин

Призыв в армию

1942 год… Июль месяц. Клонятся к земле налитые зерном колосья хлебов. К уборке готовятся неохотно, как будто чувствуя, что всё равно убирать не придётся. На сердце тяжело. Там и тут слышатся вздохи.

Закованные в броню, с массой артиллерии, танков, немецкие войска движутся на Сталинград, к волжской твердыне, готовясь к последнему прыжку, чтобы последний раз схватить за горло нашу Родину.

Немцами взяты Ростов-на-Дону, Новочеркасск, Шахты, разбомблена Лихая. Безотказная, заведённая немцами машина взяла направление на Сталинград.

12 июля 1942 года после работы в МТС был на улице. Я почти не помню тот вечер. Уходя с улицы, я почему-то попрощался со всеми, как будто зная наперёд, что завтра мне не придётся здесь быть. Мне никто не верил.

13 июля. В воскресенье, вышел на работу — раньше чем всегда, и пока Василий Левшин заводил движок, решил установить на станке деталь. Пыльник, подготавливаемый мною для обточки, устанавливается в американский четырёхкулачковый патрон, установка в который меня всегда мучила. Слышно как завёлся мотор, немного проработал и заглох опять. Пришел Богуславский и объявил, что он проведёт собрание. Собрание проходило недолго. Через 15 минут всем было известно, что МТС эвакуируется. Нам приказано разбирать МТМ (машинно-тракторная мастерская — Л. М.) и грузить на тракторные платформы.

К обеду станки были разобраны. Снято динамо, сняты ценные и нужные части у двигателей. Всё погружено, осталось погрузить инструменты.

Время подошло к обеду. Придя домой, я объявил, что нам сказано. Стало ясным, что не сегодня, так вскорости меня призовут в армию. С обеда сходились неохотно, не было никого из начальства, а когда пришёл Богуславский, последний объявил давно жданную мною новость — меня вызывали в Райвоенкомат к 18 часам.

Дома сборы были недолги, так как всё было приготовлено накануне. Да и готовить было нечего, — мешок с сухарями и ещё кое-какими продуктами собственного изготовления.

Попрощавшись, с мешком за плечами выхожу к сельсовету, там назначалась наша отправка с хутора в райвоенкомат.

Кругом рыдания, плачут матери, плачут сёстры, да и самому сердце щемит, как будто его зажали в какие-то никому не известные тиски. Прощались у Крылова Андрея Ивановича. Кроме меня, провожали троих: Василия Крылова, Виктора Гилко, Михаила Беляевского. Повозка тронулась — крик поднялся сильнее. Плакали горько Крыловы, что-то подсказывало им, что Василий больше не вернётся.

Ночевали одну ночь в Чернышках (Чернышковский — районный центр Чернышковского района Сталинградской области — Л. М.). На следующий день наступила суматоха. Никто не мог толком объяснить, что где происходит. Со стороны Морозовской слышны сильные взрывы, виден дым пожарищ. Все организации в Чернышках эвакуируются, жгутся все документы, накопившиеся за время существования Советской власти. В воздухе видны кружащиеся, не успевающие сгореть бумажки; в нос бьёт запах распространившейся гари. Военкомат, поручив каким-то лицам наше формирование, эвакуировался. Весь день нас то и дело считают, строят во всякие, казавшиеся для меня тогда …… (нрзб. — Л.М.); бессмысленные строи. В перерывах, от[дых]ать мешали не горевшие из-за того, что они были навалены кучей, документы сельсовета. После полудня, часов в пять, нас, наконец, пешим строем отправили, не сказав нам конечный наш пункт, в Дубовку (Сталинградской области — Л. М.), в 45-ю запасную бригаду, снабжавшую людскими резервами весь Южный фронт. Вещи наши везли подводы. Итак, в личном моём деле записано: «14 июля 1942 года призван Чернышковским Райвоенкоматом Сталинградской области. (18 лет)».

Отправка в запасной полк. Дубовка

И вот шагаю я, будущий солдат армии, которая в 1945 году разбила немецкую военную машину. Но это произошло через три года!

Путь намечался через Обливскую, Суровикино, Н[ижне]-Чирскую, через Дон, Сталинград, Дубовку, в 45-ю бригаду.

Ночевали будущие солдаты первую ночь в хуторе Лагутине.

Ночь… На землю смотрит полная луна. Сердце будто наполнено не кровью, а ртутью или другой какой тяжёлой жидкостью. Невесело от впереди ожидающего и от того, что творится в Гнутове. Вспоминаются родные, оставшиеся ждать своей участи, ещё неизвестно было, что мог с ними сделать немец. Вспоминалось деревенское веселье, улица. Теперь я, пожалуй, мало нахожу хорошего в прошлом 1942 году, но пять лет назад всё это вспоминалось.

В пути пришлось изменить маршрут, впереди, куда мы двигались, местность была занята. В Калаче переправились через Дон. С Воропоново (опасаясь, что мы разбежимся в Сталинграде) нас не повели через город, а обвели кругом (Сталинграда). Один за одним исчезали неизвестно куда «вояки». В Суровикино исчез неизвестно куда Мишка Беляевский. Куда он девался, мы могли только догадываться. В Дубовку пришли поздно — 23 июля. Ночью с пересылки привели в 376-й запасной стрелковый полк.

На другой день все трое были определены в полковую школу. Из нас готовили младших командиров на 50-мм миномёты. Кое во что одели, дали обмундирование самой последней категории, постригли, указали командиров. Служба началась…

Рано утром подъём, физзарядка, умывание. Днём перебежка. Ползание по-пластунски и другие премудрости армейской жизни.

Ночевали под открытым небом — от чрезмерного переполнения людьми в полку не хватало места в землянках. Жизнь в Дубовке продолжалась недолго, немного больше недели. Стали наглее налёты на Сталинград. По ночам видны разрывы зениток, горят нефтянки на Волге (Дубовка от Сталинграда находится на расстоянии 50 км. — Л. М.). Стали появляться самолёты и над Дубовкой. Ночью хорошо видны трассы огня с пулемётов. Правда, огонь не прицельный, но для необстрелянного человека он наводил страх. Все боялись, что какой-нибудь ночью накроет наш лагерь. Перестали ночевать в лагере, приходилось уходить в поле, избегая на всякий случай могущих получиться лишних жертв. Стали чаще проводиться тревоги.

Стонет Сталинград, Волга. Красавица-река в огне. Днём и ночью взрывы на ней. Ночью видно сплошное зарево пожарищ. Горит бакинская нефть! Тревога!.. Полки построены по тревоге, проверено, доложено начальником. Подана команда — уходить с лагеря. На рассвете, почти вся бригада, сгрудилась на волжском берегу, покрытом разрывами недавно свистевших здесь бомб. Подошла баржа [и] — нас переправили на левый берег. До полудня ждали в лесу, когда переправят остальных, получали паёк, варили кашу, грызли селёдку.

По Волге плывут щепки. Вокруг поломанное, побитое, суетня, [все] куда-то торопятся. Ругань на берегу на всех европейско-азиатских языках, брань, над Волгой повис сплошной мат. И только вода в реке по-прежнему, как будто ничего и не случилось, так же, как и до июня месяца 1941 года, течёт на Каспий. После полудня построились опять. Подана команда, тронулись в путь. Никто не знает, куда мы идём и что ожидает нас впереди. Измученные, голодные лица, еле несут ноги. В дороге пришлось променять, отдать за бесценок, хранившуюся в мешках, домашнюю одежду. Продали кое-что принадлежавшее мне, Василию, помогали ещё домашние сухари. Если бы не это всё, возможно, ещё тогда бы пришлось где-нибудь лечь и не увидать конца войны.

Владимировка, Астрахань

Левым берегом Волги в знойные августовские дни, неся за плечами миномёты и другое военное имущество, кое-как доплелись до Владимировки, расположившись в садах вблизи её. Кто-то говорил, что видел эвакуированных с Чернышковской МТС. (Наверное) Где-нибудь поблизости были и наши. Заниматься их розысками не было никакой необходимости: я хорошо знал, что ни в колхозе, ни в МТС у меня никого не найдётся.

Суток через трое, на протяжении которых мы окончательно промотали домашние вещи, погрузились в эшелон. Мелькают станции, проехали разбомбленный Баскунчак — эшелон идёт на Астрахань. В вагонах тесно, переполнено людьми, жарко от кругом раскинувшихся песков. Тогда я ещё, конечно, не знал, что впереди меня ждали другие, совсем не похожие на эти, пески Калмыкии. Эшелон пришёл в Астрахань. Разгружались на какой-то станции, названия которой не знаю. Всё имущество забрали на плечи и тронулись в путь, а через несколько часов прибыли в местечко Карагали Наримановского р-на, города, где расположились лагерем.

По-прежнему течёт жизнь. По-прежнему с раннего утра и до поздней ночи штурмуешь «неприятеля» с пустым желудком. Полностью снесли только что начавшую наливаться зелёную ещё айву, зелёные помидоры на неизвестно чьей поблизости расположенной плантации. Готовы были кушать любого рода отбросы. Цены рынка ужасны. Молоко стоило 40 р. литр. По ценам 1942 г. это было дорого. Фронт у Сталинграда, начались сражения за каждую улицу. Где родные, кто из них жив, как их жизнь, неизвестно. Писал в то время всем, чей припоминал адрес — все молчали. Нехорошо на сердце. В такие дни, когда особенно тяжело, когда так тяжелы переживания, всегда невольно вспоминается прошлое. Вспоминалось студенчество в Сталинградском энерготехникуме, девушки-студентки, самое лучшее время, о котором я могу вспомнить и теперь, имея за плечами 23 почти бесцельно прожитых года.

Держимся все вместе, товарищи по хутору, однополчане. В начале сентября стали делать какие-то списки. Предлагали отправить в Астраханское училище, я отказался наотрез. В какой-то список попал я, двоих остальных, несмотря ни на какие просьбы, не включили. 2 сентября приняли присягу. 3 сентября передали в 1 учебный батальон, что означало, что нас отправляют на фронт.

Вечером третьего сентября попрощался с Василием и Виктором, стал в строй и вместе со взводом покинул Карагали. Василия встречал после за Ростовом. Виктора больше не видел, их обоих не стало в войне. Виктор был убит раньше, Василий позже. Везли нас на барже, на маленьком буксире, точно на таком, на каком мы студентами ездили за Волгу, возвращались домой поздно ночью. Каждый из нас тогда о чём-то мечтал, о дороге в жизнь, о счастье. И вот я снова на такой же барже, что и студентом, так же, как и раньше сижу, но как далеки мысли от мыслей 1941 года. Голова почти ни о чём не думает, за плечами мешок, в руках винтовка и совсем далеко, где-то в глубине [сознания теплились] мысли, что мне придётся видеть жизнь после войны.

Баржа причалила у Оранжерейного комбината, кажется в 80 км от Астрахани, в сторону Каспия. 10 ноября 1942 года нас зачислили в Действующую армию, наш батальон вошёл в состав 28 армии. Перед нами была поставлена задача: не допустить высадки немецкого десанта на случай, если он появится в дельте Волги, а с занятием островов, на которых мы расположились, преграждался доступ с Каспия на Волгу.

Население встречало нас на этом острове неплохо, мне казалось — нам были рады. Жизнь была бы там сравнительно неплохая для гражданского населения, в армии же с понятием слова «дисциплина» иногда получается не так.

Те бешеные цены, которые свирепствовали в Астрахани, сюда не доходили, их некому было нагонять.

По приезде нам отвели казарму, когда-то это был клуб. Жизнь вошла в колею.

Рано утром начиналась она, называемая службой. Ночью и днём ползание по-пластунски, через день тревога с выходом в поле, с занятием обороны, нередко с форсированием Волги с миномётами за плечами. Продукты доставлялись с Астрахани, и редко случалось, что они доходили до нас — больше пропадали в дороге, попадая под бомбы с фрицевских самолетов. Сколько случаев заболеваний. Помню, троих положили в больницу с заворотом кишок. Солдаты голодали несколько суток, попали рабочими на кухню и результатом послужил их визит в больницу.

Жара невыносимая. С полной выкладкой готовились к предстоящим боям, впереди ждали ещё большие трудности. Сколько нами было перерыто земли, сколько километров прополз солдат на брюхе, сколько раз ему не приходилось спать, знает только он один, непосредственный участник.

Фронт ближе подступал к нам. Немцами взята Элиста, стальная лавина направилась на Астрахань. Кругом немецкие лазутчики, кругом ракетчики, сыплются на нашу голову бомбы, идут ко дну Волги перевозимые по ней грузы. Фронт остановился где-то у Халхуты (70-80 км от Астрахани). Нас перебросили снова в Астрахань. В Орджоникидзевском посёлке, в нескольких километрах от Астрахани, мы окончательно доформировались. Батальону был присвоен четвёртый номер, он стал называться отдельным стрелковым, вошли в состав 159 отдельной стрелковой бригады.

Наступила распутица. В рваных ботинках, по колено в липкой астраханской грязи, целыми сутками идут занятия. Приказ проводить занятия только на дворе, в помещении запрещалось.

Стали морозы. Обгололёдевшие трубы миномётов, винтовки, на которых по пальцу нарос лёд, сами люди, похожие на ледяных статуй, ждут приказ в бой. Резкие морозные ветры до костей пронизывают душу. Замёрзла Волга. Холодно без валенок. Все простудились. 5 декабря 1942 года был получен приказ. Поздней ночью батальон, покидая Орджоникидзевский посёлок, шёл в бой.

Впереди его ждали пустыни Калмыкии, безводье, жаркие бои.

Путь по Калмыцким степям — Элиста, Дивное, Сальск

Пройдут годы. Кое-что забудется из пережитого, но трудно забыть те дни, о которых будет сказано ниже, их нельзя забыть.

По безжизненным калмыцким степям лежит тракт Астрахань — Элиста — Ростов. По этому никогда никому не снившемуся тракту теперь шёл батальон в бой. На пути к Халхуте пошёл дождь. Промокшие под вечер, остановились на ночлег люди. Ночью ударил мороз. Наутро многих не досчитались в батальоне, многие не перенесли первых капризов природы — их похоронили.

Промокший, скованный морозом песок, трудно долбить, а долбить его надо. Нужно рыть, оборону строить, землянки. Первые трудности сменялись вторыми, вторые третьими. Не было леса, не было материала, чем можно было бы топить, не хватало подвозимых продуктов. Хлеб привозили точно камень, его пекли в Астрахани, и, пока довозили до нас, он успевал превратиться в цемент. Ножом резать нельзя, пилили пилами или рубили топорами.

Каждый день подрывались не умевшие различать на земле мины. Нужна была строгая осторожность, выдержанность, чем по природе своей не обладает русский человек. Морозы косили людей. То в одной роте, то в другой всё чаще случаи обмораживания, поморозил ноги и я. Руки тоже плохо слушаются, пальцы не чувствуют лёгкого прикосновения к какому-нибудь предмету.

Наступление продолжается. Впереди Утта — несколько когда-то калмыцких домиков, к нашему приходу спалённых немцем. Горькая вода, да и той один родник. Воды не хватает на пищу. Умываться нельзя, да и незачем. Прокопчённые в дыму, засмоленные, похожие на трубочистов люди движутся вперёд. Немцами взят Яшкуль, после двухдневной остановки батальон движется дальше на Элисту. Горит город, специально подожжённый немцами, батальон вступил в город. Чуден после безмолвных степей большой город, пусть в нём даже никого нет, хоть за зданиями от ветра можно спрятаться. Но в Элисте как раз были люди, очень много русских. Встречали нас не все одинаково. Но в основном хорошо. К тому же мы попали туда на Рождество (7 января 1943 г.). Кое-где солдату доставалось по рюмке водки. Кстати, которую тогда я не пил совсем. С Элисты, после трёхдневного в ней пребывания, наступление продолжалось дальше. По-прежнему слева и справа, впереди и сзади лежат ненавистные жёлтые степи. Наступление километр за километром идёт вперед. На пути Маныч. Впереди где-то по пояс в солёной воде бредут солдаты 34-гвардейской дивизии Губаревича, выходят из воды на берег и замерзают. Некоторые из них переносят эту бесподобную в жизни страницу, на их плечах дивизия делает прорыв.

Нами взято без боя Дивное, богатое, нисколько не тронутое немцами село. В Дивном очень хорошо жили люди. И после я много раз благодарил старушку, у которой пришлось ночевать суток двое, которая накормила нас солёными помидорами, которых мы с товарищем съели у неё в порядочном количестве. За эти двое суток мы отъедались за все калмыцкие степи. Только ведь подумать, кроме мёрзлого хлеба и пшённого супа на горькой воде, желудку солдата ничего больше не доставалось. На пути встретились ещё два богатых села на Ставропольщине Киста и Киевка, и дальше пошло опять почти такое положение, где хлеб считался за лакомство, а остального ничего не увидишь. Войска движутся на Сальск. На пути погода испортилась, вместо снега пошёл ливень. Дорогу всю развезло. В валенках, промокших насквозь, бредём в Сальск. Предполагалось принимать бой, но к нашему приходу Сальск был взят впереди нас наступавшими частями. В Сальске остановились на двое суток, на протяжении которых сушились насквозь промокшие валенки в печке у хозяйки и так и не высушившиеся к походу, наступление продолжалось. Впереди несколько деревень на Сальщине, из них в памяти Таганрогское, в нескольких километрах от целины. Невдалеке от него чуть не пришлось зря положить голову.

Следующими, через которых лежал наш путь, были фермы совхоза «Гигант», затем центральная ферма, иначе называемая городом Зерноград. На подступах к Зернограду впервые пришлось испытывать на себе немецкие бомбы. И сейчас пробегает дрожь от воспоминаний, когда в голой степи, где нет ни одного кустика, бугорка или ямки, лежал совсем беззащитный и ожидал, когда свистящая со страшным воем бомба накроет меня, оторвав жизнь на 19 году. Но бывает в жизни и счастье. На этот раз мне повезло — я остался жив.

Второй раз бомбили нас в Зернограде, но для нас кончилось благополучно, никого не убило и не ранило. Стояли в какой-то опорели (вид фортификационного сооружения — Л. М.) или просто яме. Товарищи говорили, что смерть пришла за мной. Многим так предсказывали. Многие дня за три до смерти становились похожими на трупы, всякому становилось ясно, что жить такому человеку оставалось недолго. Мне объявили, что на очереди я, но они ошиблись, организм переборол смерть.

С дрожью вспоминается станица Безводная, где-то недалеко в степи к Ростову. Многим она в памяти, многие помнят это имя, невдалеке от которой как в трагедии пали сотни людей. В разыгравшейся там трагедии целиком погиб, раздавленный танками, 2 батальон нашей 159 бригады. Очевидцы, случайно спасшиеся, рассказывают, что это было ужасно. Безоружных в противотанковом отношении людей застигли 15 немецких танков. Люди вынуждены были залечь прямо в снегу. Окопаться было нельзя. Танки, сначала боясь, что их побьют гранатами, медленно ползли на людей. Но когда выяснилось, что танкам не грозит никакая опасность, началось страшное зрелище: танки давили людей. Люди, в надежде не попасть под гусеницы, лезли на танки, но соседние машины скашивали их из пулёметов. Наш батальон находился километрах в трёх от места разыгранной трагедии. Нашей ротой был израсходован почти весь боекомплект мин, может быть, и в самом деле это помогло, как тогда говорили, но танки не пошли на нас — повернули обратно. Ночевали в степи. Ночью ударил сильный мороз. К утру во многих ротах не досчитались бойцов, они не перенесли такого напряжения сил, и умерли, покорясь игре природы. В нашей роте тоже похоронили одного парня. Мне пришлось видеть, как он замерзал. Тихая это смерть, но становится досадно от своего бессилия, ничем нельзя помочь. Так и похоронили беднягу в степи, где о нём никто не знает, никто не помнит, и никто не может сказать, почему на этом месте образовался бугорок, нисколько, может быть, не подразумевая, что там покоится прах молодой, только расцветавшей жизни. Такой же смертью умер Матвей Казанков с Ёлкина или с Осева (хутор Асеев — в километре от Ёлкина — М. Л.), с тех хуторов. Его оставили в каком-то совхозе одного без всяких перспектив на возвращение к жизни. По-моему, умер он там.

Станции Кагальницкая, Злодейская. Город Батайск

Продолжая наступление, походной колонной двигались на станцию Кагальницкую. По донесению разведки, в Кагальницкой немцев не было. За полкилометра до станции с фронта по нам ударило более десятка пулемётов, из глубины откуда-то стала бить артиллерия. Началось то, что одним словом привыкли называть «кошмар». Люди сыпались, валились на землю, как ровно они были сеном и их косили косой. Растерянные и перепуганные неожиданной развязкой, мы залегли. Около 4 часов пришлось лежать в снегу, на открытом для противника месте, дожидать, когда смеркнется.

Ночью немец по обыкновению отходил. Так он сделал и на этот раз: к вечеру он подорвал станцию, загоревшуюся от взрыва, и, отошёл. Ночь провели в пристанционных постройках. В рядах пехоты опустело, в одиннадцатой роте почти никого не осталось. Наша же миномётная рота потерь почти не имела.

В прошедшем бою первым, от пули прямо в лоб, был убит политрук роты Тертышный с Таганрога. О нём никто не сожалел. Ещё в Кагальницких степях за Оранжерейным, в нескольких километрах от Долбана, когда мы надрывались земляными работами, многие ему желали того, что произошло через 4 месяца. Утром выступили на станцию Злодейская, следующую станцию по железнодорожной ветке с Сальска на Ростов. К вечеру, находясь на подступах к станции, получили приказ вступить в бой. Наступление началось в полночь. Сначала нас хорошо встретила артиллерия, но к утру Злодейская всё же была взята нами, и я первый раз за всю войну выпил кружку крепкого кофе, не успевшего, ввиду поспешного отступления, достаться своим хозяевам-немцам.

Километрах в двух от станции, в совхозе «Вильямса», заночевали, а наутро, выступив дальше на Батайск, нашли на дороге труп начхима батальона, молодого парня, неизвестно как попавшего к немцам [в плен] и казнённого ими. На теле его было несколько ножевых ран, изуродовано лицо и отрезаны половые органы.

Батальон, с каждым днем редея, движется вперёд. Вперёд — гласит приказ. Злодейская пылает в огне. Прошлый день, нисколько не прекращая, её бомбили самолёты. Редко кто думал остаться не задетыми легко или насмерть страшным, зловеще и пронзительно раздирающим при полёте душу орудием войны, которое называют бомбой.

В мокрый Батайск вступили днём. Продвижение вперёд остановилось на несколько часов. Погода лютовала. Стояли сильные морозы. Пришлось забиваться по хатам, которые, при всей их вместимости, полностью вместить нас не смогли. То там, то здесь на воздух взлетает какая-нибудь хатёнка, и там, и здесь падают люди. Всем им, видимо, на роду было написано умереть такой смертью. Одна бомба упала в окоп нашей избушки. Разбило 2 окна, сорвало двери второй комнаты. Впереди меня и сзади пострадали ребята. На дворе убило ездового, ранен Романчук, хороший парень-украинец, которому в Ростове пришлось быть ещё раз раненым, и больше он мне не встречался. К вечеру двинулись в путь. Приказ любой ценой взять Ростов. Ночью пошёл дождь. На землю легла гололёдка. Ехать на подводах стало невозможно. Подвода нашего взвода сломалась. Взводу пришлось отстать. Остальные два взвода пошли вперёд. Перегрузка миномётов нас долго задержала. Пошёл снег. Дорогу, по которой прошли шедшие части, занесло. Идти опасно. Война богата всякими неожиданностями. На следующий вечер мы доехали до Батайска, взятого накануне впереди нас ушедшими частями. Ночью найти своих не смогли. Они в тот вечер, когда мы пришли, ушли на Ростов. В Батайске жили 2 или 5 суток (теперь я точно не помню, сколько). Утром мне кто-то предложил пойти за трофеями на вокзал. Я не верил, что они могут там быть, но пошёл. Трофеев оказалось очень много. На железнодорожных путях стояли целые эшелоны с продовольствием, обмундированием и вооружением. Я напал на вагоны, предназначенные к отправке в Германию. Многое я не брал, оставил всё ненужное для меня у какой-то тётки в Батайске. Взял себе часы, несколько бритв, машинку для стрижки волос, несколько ножей, 5 банок консервов, в достаточном количестве бумаги.

Когда возвратился на квартиру, увидел трофеи моих товарищей. На квартиру было принесено всё, что могли принести. 3 ящика консервов, чувал сушёного картофеля, 2 ведра водки, прихватили бочонок масла, натащили хлеб выпечки 1933 г. Захмелел я быстро. Спать легли вдвоём на односпальную железную койку. Ночью я раздавил стекло на часах, а потом, после, под Таганрогом, пришлось бросить и часы. Утром выступили на Ростов. Ещё в Батайске слышна была стрельба в Ростове, куда и нам предстояло влиться, пополнить поредевшие и без того силы нашего батальона.

Ростов-на-Дону

Впереди, окутанный туманом, Ростов. Город почти весь виден, потому что он расположен на горе, но ещё лучше видно нас, наступающих на эту гору. Днём нельзя было подойти. Дождались вечера, но и вечером пройти было трудно. На Дону встретила артиллерия. Всю ночь проползали по разным улицам и переулкам в поисках своих, и лишь к утру нашли. Командир нашей роты лейтенант Пархомичев был ранен, замком роты Попов тоже. Остались только командиры взводов. Никого нигде не найдёшь, все поразбрелись, казалось, и единого руководства нет, а оно и в самом деле его не было. Командир батальона был ранен, его заместители плохо справлялись со своими новыми обязанностями. Наша рота оказалась на В-Гниловской. С горы нам было хорошо виден вокзал, пылавший пламенем. Горели цистерны с горючим, техника, не знаю как оказавшаяся на платформах. В воздухе стоял сплошной запах гари. Ночью, не зная ничего определённого, истинного положения дел, и чтобы не попасть в ловушку, немного отступили. С наступлением дня вернули позиции, а когда стала сгущаться ночь, в панике бежали через Дон. Впереди всех убегали наши командиры. Я нес двуногу лафет[а] от миномёта, не мог успеть за всеми, вышел последним из Ростова, перешёл Дон и обнаружил, что подвод наших нет. Все они вскачь умчались на Батайск. Я догадался, что больше им некуда деться, кроме как в Батайск, и решил идти туда тоже. Нас собралось уже трое (кто был тогда со мной, я не помню). По приходу в Батайск мы не смогли сразу найти своих в этот день. На следующий день мы продолжали поиски своей роты, которая вечером прошлого дня ушла на Ростов.

Идя по улице, наткнулся на какой-то патруль. Меня привели в комендатуру. В комендатуре обещали судить военно-полевым судом, и не знаю, произошло бы это или нет, если бы меня не выручила обстановка. К вечеру оттуда меня забрал начальник нашего артснабжения. Ему поручено было формирование группы прорыва к осаждённым в Ростове. Меня зачислили в списки какого-то взвода автоматчиков, дали три заряжённых диска, буханку хлеба, и я готов был к походу.

Когда вновь сформированная группа стала проходить мимо одного дома, оказалось, что в этом доме наша рота, вернувшаяся с Ростова после неудачной попытки прорваться к своим. Меня прямо из строя вытащили за руку, и я снова оказался среди своих. Меня произвели в ездовые, дали лошадей и отправили в хозвзвод. Рота же пошла в третий раз на Ростов.

Батальонный обоз должен был выступить в 12 часов ночи, в противном случае он рисковал оказаться под подарками немецкого «ванюши». Ночью дополнительного приказания не получили, и не поехали. Приказ о выступлении получили днём, оказалось, ночью (это было под 14 февраля) Ростов был взят. Измученные лошади еле плелись, не раз приходилось удивляться, как они носили тогда ноги. Еле взобрались на гору — по Багатяновскому пер. и в Северном посёлке за городом остановились передохнуть. Лошадей я поставил в какую-то нежилую избу, сам только смог прийти на квартиру, как меня вызвали и приказали запрягать вновь. Оказалось, перепившееся начальство под Ростовом приказало нашему командиру взвода побросать [миномёты — Л. М.] в камышах и идти вперёд с винтовками, что он и выполнил. (Я был в то время в Батайске и об этом ничего не знал). Когда же стали подсчитывать потери и наш командир взвода доложил, что по приказанию начальства он бросил миномёт, ему, угрожая расстрелом, приказали немедленно найти миномёты. Нас поехало четверо. Старшина, я, Забелин Сергей и Горбач Анатолий, знавшие место оставленных миномётов.

Едем ночью по Ростову, на улицах ни души. Дорогу указывает старшина. Сам он новочеркасский, а Ростов знал хорошо. Лошадям нужен был отдых, они еле плелись даже с горы. После ряда блуканий по городу остановились у какого-то дома. Старшина слез с подводы, взвел автомат и вошёл в калитку двора. Минут через 15 он вышел с подъезда и сказал, чтобы я заехал во двор. Здесь мы расположились на ночлег. Оказалось, что в этом дворе жил дядя нашего старшины. Уговорились завтра утром искать миномёты. Утро следующего дня удалось на славу. Солнце весело светило с высоты. Я встал рано. Подложил лошадям корму, сводил, напоил в Дон. Часов в 5 дня собрались ехать. По дороге старшина решил нас отправить одних, а сам забежать к какой-то тётке. Дал нам адрес, где, возвратившись, мы его должны найти, и зашагал по Театральной площади. Мы же свернули в переулок и поехали к Дону. Миномёты нашли скоро, погрузили на подводу, и вскорости вернулись назад. На указанной нами 14 линии стали дожидаться старшину. Часа через два, за которые мы, дожидаясь старшину, рассказывали ростовчанам все новости Советского Союза, последний появился совсем не там, где мы его ждали. Придя к нам, он объявил, что ночуем ещё одну ночь в Ростове. Ночевать попали к каким-то девушкам с подозрительным поведением. Поужинали, послушали заведённый хозяйками патефон, игравшие то русские, то немецкие, то какие-то (третьи) пластинки. Дозарядили свои автоматы, поставили их в головы, легли спать. Утром, выйдя к лошадям, я нашёл неизвестно кем написанную записку. В записке сообщалось, что мы попали к ранее служившим у немцев в бардаке. Последнее нас стегануло кнутом. Мы вышли и больше к ним не заходили, хотя уехали в часа 2. Приехав в Северный посёлок, своих не застали, в указанной ими деревне, на всякий случай — их тоже не оказалось. Около четырёх суток искали свою часть. Дорога почти растаяла, по воде еле доползли до своих — наугад. В тот же день, под вечер, выступили вперёд. В местах трёх пытались наступать, но безрезультатно и, измотав последние силы, отошли на маленькую передышку.

159 отдельная стрелковая бригада, в целом потерявшая почти весь личный состав, стала немного пополняться. Дней 20 мы получали пополнение, которое было почти всё с Ростова, учили их, рассказывали и показывали, что из себя представляет миномёт. Я исполнял должность ротного писаря и целыми днями занимался бумажной волокитой, не участвуя в занятиях, на которых, по правде сказать, мне и делать было нечего. Я и так был уже научен всему учимому «ремеслу». Так, кое-как насбирав кое-каких калек, т.е. отформировавшись, выступили вперёд. Впереди нас высилась, сменяющаяся одна другой, гряда возвышенности, текла гнилая речушка Миус. [приписано: 130 стр. див.].

Оборона на реке Миус

Эта оборона многим в памяти, многие так, как и я, с дрожью вспоминают это имя, имя какой-то гнилой речушки Миус, свидетеля гибели многих тысяч людей. Линия фронта проходила по горам возвышенности, внизу текла эта река. Передний край немецкой обороны находился на высоте, наш передний край — у подножья, нейтральную полосу составлял весь скат горы. Немцу как на ладони было видно всё за несколько километров, нам же его нисколько. Единственное, что спасало наши части — это лес. В лесу были окопы, в лесу располагались штабы, кухня и всё остальное. Лес этот шёл длинной полосой с километр или где, может быть, и побольше, над всей линией фронта. Дальше этой полосы нельзя было показать голову, по маленькой группе открывался артиллерийский огонь. Связь с тылами, подвоз боеприпасов, продовольствия можно было делать только ночью. Артиллерийский огонь не прекращался днем, а ночью он переносился по дорогам. И нередко случалось, что подвозимое на фронт не доходило, а разбивалось ещё где-нибудь на дороге.

Началась весенняя распутица. Кончились все запасы продовольствия и вооружения. Артиллерийские склады находились ещё в Линейном, в нескольких километрах от Астрахани. Железная дорога в Ростов не была восстановлена. Продовольствия не хватало, шли почти каждый день ливни, ночью морозы. Посмотришь на людей, жалко становится, многие пухли с голоду. Стали выдавать по 50 г. сухарей в сутки и жиденький пшённый суп без соли. Приходилось кушать всё, что попадётся. Отваривали кости два года назад погибших лошадей. По всякой случайно прилетевшей птице открывался огонь почти со всех видов оружия: стреляли с автоматов, винтовок и даже ручных пулемётов. И если случалось сбить птицу, к месту её падения бросались кучей, в драку, каждый старался захватить вперёд, к великому негодованию опоздавших. Так продолжалось два с лишним месяца.

Когда вскрылось Азовское море, в нашем питании пшено сменилось на рыбу. Рыбу варили в одной воде, безо всякой крупинки и без соли. Выдавалась она не более по 200 г. в котелок на двоих, и разбавлялась баландой с того же котла. Люди еле передвигались. Другого разговора, кроме как про еду, нигде не услышишь. И лишь в мае месяце, когда передвинулись тылы, восстановили железную дорогу в Ростов, жизнь получшала, но и пережитого никогда не забудет 28 армия Южного фронта, на долю которой выпало испытать такое «счастье».

Фронт остановился, замер до июля месяца, части пополнялись, формировались, готовились к новому удару. 159 отдельную стрелковую бригаду расформировали, личный состав передали в 130 стрелковую дивизию, впоследствии отличившуюся при взятии городов Таганрог, Мариуполь и др.

Ранение. Госпиталя

Наша рота стояла на берегу Миуса, недалеко от места впадения реки Крынки. Готовились к встрече какого-то начальника. Приводили в порядок все документы учёта, существующего в роте. Я с утра до поздней ночи возился с бумажками, выполняя главную роль в той бумажной волоките. 29 июля 1943 г. часов 6-7 вечера, оторвавшись от работы, я шёл для каких-то переговоров по телефону со штабом батальона. На половине пути до телефона был остановлен окриком. Меня отзывал кто-то по фамилии. Остановившись и повернув голову в сторону кричавшего, почувствовал сильный удар в лицо, сначала мне показалось, что кто-нибудь случайно ударил меня палкой. Схватившись рукой за место удара, ощутил что-то липкое на руке, а посмотрев на руку, увидел кровь. Через полминуты я упал, потеряв силы. Как будто сквозь сон слышал, как товарищи торопились меня перевязать, как поражались ране на лице, из которой фонтаном била кровь и, которую никак они не могли остановить, применяя все способы, знаемые ими для остановки кровотечения. По телефону сообщили в санвзвод, чтобы принесли носилки — идти я не мог. Мне забинтовали лицо, глаза, рот, кое-как мог дышать через нос. Перевязали руку и грудь.

Дважды ребятам приходилось переходить Миус, но они торопились донести меня до санвзвода, я для них был неплохим товарищем. В санвзводе мы прощались. У меня были завязаны глаза, я не видел их лиц и, плача от боли и горя за то, что приходится расставаться, слышал их голоса, тоже трогательные, им в свою очередь было жалко меня. Никто из них не думал, что я останусь в живых. Это были дорогие товарищи, после в армии я не встречал такой дружбы среди солдат. Больше мне не пришлось с ними встретиться.

Стемнело. Приехали подводы, привёзшие хлеб, продукты для кухонь, патроны. На обратном их пути положили нас довезти до санроты, находившейся в подвале Старой Ротовки. Везли безобразно, бричка подскакивала на ухабах и кочках, раны, кровоточа, ныли. При перевязке в санроте я потерял сознание, стало рвать. Очнулся от запаха нашатыря в носу. Оказалось, у меня 9 осколочных ран. Из Старой Ротовки отправили в двуколке в медсанбат. Светало. Скоро совсем должно было развиднеться, и тогда нашей повозке несдобровать, она хорошо была бы видна немцу, укрепившемуся на горе. Сидеть я не мог, только лежал. Повозка пустилась вскачь. Меня подбрасывало, как мешок с песком. Не думал я живым добраться до Полтавки (деревня, где расположился медсанбат). В медсанбат приехали ночью, когда ещё никого там не было. Врачи спали. В темноте меня провели по какой-то комнате, ногами я почувствовал сено, и с помощью санитара лёг. Утром меня вызвали в перевязочную, но перевязку делать не стали, отправили с теми же повязками в полевой госпиталь.

В полевом госпитале 31 июля мне делали операцию, после которой пришлось валяться по госпиталям 7 с лишним месяцев. На следующий день отправили в Ростов-на-Дону, и путешествие началось.

В Ростове в госпитале 4557 я пролежал трое суток. На первой перевязке я обратил внимание на свои раны и ужаснулся: на груди рана была 12х3 см, а на руке 7х3 см, после мне стало ясно, что лежать мне в госпиталях не один месяц. Летучкой отправили в Зерноград. Так второй раз мне пришлось побывать в том месте, где нарекали мне замерзнуть.

В Зернограде сгружались ночью. Ночью же привезли в какой-то спортзал и оставили до утра. Утром получил завтрак: кусок хлеба и немного сливочного масла. Прошёл сортировку и был направлен в 5 (челюстно-лицевое) отделение госпиталя 1606. После, во всех госпиталях, мне не приходилось видеть так изуродованных людей. Там лежали без челюстей, носов, ушей, с выбитыми глазами, зубами, прострелянным языком и другими страшными ранениями. Я тоже мало был похож на человека: с головы до пояса был увязан бинтам, оброс, осунулся. Разговаривая с сестрой, спросил у неё, сколько она бы дала мне лет. И она ответила, что на её взгляд я родился в 1916 году. С Зернограда написал первое письмо о своем ранении домой в Верхний-Гнутов с адресом на Молю Филатьеву, но оказалось после, что письмо получили родные, чего я и особенно боялся. Я боялся за своих родных потому, что не надеялся на них за то, что они легко перенесут это моё сообщение.

Через неделю, немного может больше, отправили в Сталинград по Сальской ветке. В Сарепте, куда пришёл наш эшелон, ждали такого момента в графике поездов, чтобы оказалась свободной железная дорога на Красноармейск. К вечеру эшелон вытащили на перегон, побросали с вагонов к полотну железной дороги, и эшелон ушёл. Мы остались ждать, когда нас перевяжут. Кругом стонут, бредят, палит августовское солнце. Раненых набралось столько, что их никак нельзя всех привести в порядок. Не знаю, когда до меня дошла бы очередь, если бы я сам, напустив на себя храбрости, не пошёл на перевязку. Во многих ранах завелись черви, раненых некуда девать, некоторые лежат на носилках возле палаток, проклиная войну, свою жизнь и всё на свете.



 

Поиск статей в системе OPAC-Global
 

Памятные даты на 2012 год
 
<Май 2012 г.>
ПнВтСрЧтПтСбВс
30123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031123
45678910

125 лет со дня pождения Александpы Васильевны ДРЕЙЛИHГ (1887-1966), скульптоpа. В Ростове работала в основном в портретной и декоративной скульптуре. Среди её станковых работ - бюст Героя Советского Союза Г. Д. Рашутина и портрет писателя И. Д. Василенко.

Художники наpодов СССР. Т. 3. С. 458;
Рудницкая Ю. Художники Дона. С. 120-121.

1234

Яндекс.Метрика
© 2010 ГУК РО "Донская государственная публичная библиотека"
Все материалы данного сайта являются объектами авторского права (в том числе дизайн).
Запрещается копирование, распространение (в том числе путём копирования на другие
сайты и ресурсы в Интернете) или любое иное использование информации и объектов
без предварительного согласия правообладателя.
Тел.: (863) 264-93-69 Email: dspl-online@dermartology.ru

Сайт создан при финансовой поддержке Фонда имени Д. С. Лихачёва www.lfond.spb.ru Создание сайта: Линукс-центр "Прометей"