Донской временник  
 
Пропустить Навигационные Ссылки.

Пропустить Навигационные Ссылки.
Развернуть Донской край в целомДонской край в целом
Развернуть НаселениеНаселение
Власть. Управление
Развернуть Общественная жизньОбщественная жизнь
Развернуть Донское казачествоДонское казачество
Гражданская война (1918 - 1920)
Великая Отечественная война (1941 - 1945)
Развернуть Религия. ЦерковьРелигия. Церковь
Природа и сельское хозяйство
Промышленность
Транспорт
Предпринимательство. Благотворительность
Здравоохранение. Медицина
Развернуть Наука. ОбразованиеНаука. Образование
Развернуть Средства массовой информации. Книжное делоСредства массовой информации. Книжное дело
Развернуть КультураКультура
Языкознание. Фольклор
Развернуть Литературная жизньЛитературная жизнь
Развернуть ИскусствоИскусство
Рецензии


 

Литература Дона / Произведения донских писателей

Фёдор Дмитриевич Крюков

НА ТИХОМ ДОНУ

(Летние впечатления и заметки)

Продолжение. Ч. 1-2, Ч. 3-5

VI. Люди торгового звания. – Пассажиры палубы. – Цимлянская станица. – Несколько слов о донских винах.

Большинство «второклассной» публики «Есаула» состояло преимущественно из людей торгового класса. Это можно было сразу заключить и по оживлённым разговорам коммерческого свойства, и по неимоверному количеству истребляемого ими чая. Сидя за длинным столом в одних рубашках с расстёгнутыми воротами, потные, красные, господа эти вели бесконечные беседы о пшенице, об овсе, о тарани, керосине, шерсти и тому подобных вещах, которыми всецело заполнены были их головы. Других интересов для них, по-видимому, не существовало... Откровенно-хищнические ноты постоянно слышались в этих несмолкаемых разговорах. Вот два почтенных на вид старичка раскольничьего типа в долгополых сюртуках скромненько приютились в уголку. Один из них с откровенным восхищением повествует о замечательной торговой ловкости своего приказчика.

– Это – такой аптекарь, что поставь его на ссыпку, у него из ста пудов больше восьмидесяти не будет, и казаки сроду не додуют, в чём штука! Стоят лишь да моргают глазами...

– Народ глупый, чего толковать! – снисходительным тоном восклицает слушатель. – Он теперича тебе, примерно, ни за что не уступит копейки с пуда... И я просить его не буду, я ему уважу. Ну, коли такое дело, пускай будет твоя цена; только за моё уважение и ты меня уважь: по полтора фунтика на пудик накинь уж... – «Это – с удовольствием!» То есть окончательно глупый народ! И за четверть водки он отца родного готов продать...

На меня, постороннего слушателя, эти откровенные разговоры всякий раз наводили гнетущую тоску, и я уходил от них на палубу. Пассажир палубы гораздо интереснее этих благообразных коммерческих людей. Голова его не забита ни керосином, ни шерстью, ни овсом; его разговор – не о наживе и не об операциях объегориванья, а о многосложном механизме трудовой жизни – может иногда захватить своим интересом даже совершенно постороннего человека. Под шум колёс парохода, под ропот разбегающихся волн, покрытых серебристой пеной, я всегда с удовольствием прислушивался к грустной повести какого-нибудь горького неудачника или к простодушным рассказам мужика-странника, давшего обещание послужить Богу ногами по случаю избавления от тяжёлой болезни.

– Громом меня оглушило, родимые, – журчит, как ручей, такой рассказчик двум-трём слушателям, – с полчаса без дыхания лежал, руки и ноги месяца два без движения были, рвота была кровавая, даже с печенью, и не думал я никак жив быть... И вот в болезни я и дал обещание: коль поправка выйдет, пойду в дальние странствия, послужу Господу Богу... С 94 года я, родимые, хожу. Был в послушании: где угольки колол, дровца рубил, цибульку в огородах сажал... Ничего, народ добрый везде...

А пароход между тем шумит, бурлит и хлопает в такт колёсами. Направо тянется и пропадает в серебристом тумане волнистая, то сизая, то бурая, со складками и морщинами, с кустарником, зелёными рядами взбегающим на вершину, полоса нагорного берега. Слева бежит низкий берег с песчаной косой и с мелким леском на песчаных буграх, маленькие, крытые кугой и камышом рыбацкие шалаши, сами рыбаки с засученными шароварами, ухватившиеся за перемёт и смотрящие не без вражды со своих лодок на пароход...

К вечеру мы подъезжали к Цимлянской станице. На румяном фоне зари смутно вырисовывались на горке крыши домов, церковь, крылья ветряных мельниц и вдали на горе тёмная зелень виноградников со стройными пирамидальными тополями. На другой стороне, против станицы, широкая песчаная коса с бурьяном.

Тихо. Блестящая, как сталь, с серебристо-розовыми полосами против зари, водная гладь реки не шелохнётся. Деревья, пароход, баржи, толпы народа на берегу, побледневшее, высокое, нежно-голубое небо – всё опрокинулось и смотрится в реке.

Мы пристаём к берегу. Толпа торговок встречает нас на сходнях.

– Вишени, вишени кому надо? – звенит над самым ухом пронзительный женский голос. – Хорошая вишеня! сама бы ела, да деньги надо...

– А почём? – спрашивает приземистый, всклокоченный мужик, устремляя испытующий взор на небольшую кружечку с вишней.

– Пять копеек.

– Ешь сама! В Ростове – три...

– Ну, ростовский! Ступай в Ростов!

– И пойду... А тут фунт-то будет? – говорит обиженно «ростовский».

– Потому что мы не весили, то мы не знаем. Может – фунт, а может – и больше... Потому что мы не весили...

– Редиски, редиски кому? – врывается и звенит другой голос, выделяясь из общего шумного говора. – Вот беда! Поливала, поливала, а никто не берёт!

– Франзоль есть? – кричит опять лохматый мужик. – Эй, ты! с франзолью! иди сюда! Почём? пять? что это ты, брат? за такую самую булку в Ростове – четыре просят...

Я вышел на берег с твёрдым намерением купить бутылку «настоящего» цимлянского вина. В северной части Донской области, где не занимаются виноделием, натурального донского вина нельзя достать ни за какие деньги: всё фальсифицированное, и притом же фальсификация неискусная и грубая. Спрашиваю, где можно купить вина. Мне указали на маленький кабачок, полинявшая вывеска которого скромно рекомендовалась: «Ренсковой погреб, распивочно и на вынос».

– Есть у вас цимлянское вино? – спрашиваю у женщины, которая сидит на пороге, при входе в «Ренсковой погреб».

– Вам в какую цену?

– А какие у вас цены?

– Есть в восемьдесят, есть в рубль двадцать и даже до двух рублей.

– А вино – натуральное? – спрашиваю я, как наивный покупатель.

– Вино хорошее будет. В какую цену возьмёте, по цене – товар. А вино – хорошее.

– Мне хотелось бы именно натурального, «настоящего» цимлянского, без подмеси.

– Да коль правду говорить, вы его тут теперь не достанете... У нас вино хорошее, ну – не скрываю – сдобрено... с сахарком... А настоящего, несдобренного вина тут разве по знакомству найдёте у кого из богатых людей, а то нет! И дешевле двух рублей бутылку вам никто не отдаст... У нас вино покупается, известно, казацкое, а казацкое вино, известно, какое? Что он может, казак, сделать? Мужик, например, какой-нибудь?.. Вот приезжайте к нам осенью, тогда можно достать дёшево настоящего вина, – конечно, не будет выдержано...

На пароходе сведущие люди разъяснили мне, что большой наивностью было с моей стороны искать теперь «настоящего» вина, не имея особой протекции. Всё вино местного приготовления продаётся ещё осенью скупщикам или известным фирмам, которые фабрикуют его («сдабривают») и пускают уже потом в продажу. Вино «казацкое», т. е. приготовленное на месте казаками первобытным способом, действительно, не отличается высокими качествами и осенью идёт в продажу недорого (от 5 до 8 руб. за ведро). Есть даже вино ценою в 1 рубль за ведро. Но после практического ознакомления с химией в руках виноторговцев (хотя бы, напр., известной фирмы Соколова) то же самое вино увеличивается в цене в десятки раз. Следовательно, казак остаётся лишь благородным свидетелем в деле получения барышей от виноградарства. И тем не менее разведение винограда (в тех местах, где оно имеет торговое значение) является для казака весьма важным подспорьем. На пароходе мне пришлось беседовать по этому поводу с двумя казаками Мелиховской станицы.

– Эти вот года только садами и живём, – говорили они. – На хлеб цены не было, а в наших местах и урожай-то не очень был... Одним виноградом дуемся... Накладёшь пудов десять да в Черкасск – вот две красных и в кармане.

– А какой доход приблизительно приносит виноградный сад?

– Да сад саду рознь. Есть сады по две – по три тысячи дадут в год, ну, а наши вообче сады, казацкие, небольшие. Кабы это одно дело, а то занимаемся больше землёй, а сад – между прочим. Да так, что ежели купите садик за 500 рублей, то близ 200 рублей в год верно будет доходу. Кустов 50 – 60 будет. А кусты у нас не то, что у вас в верхах; у нас он в хороший год даст до 20 пудов – один куст! Вот и считайте: хороший виноград (а у нас есть ягоды чуть не по вершку) – ниже 2-х рублей не отдадите, а то и дороже... Нынешний год винограду будет мало, так дешевле 3-х рублей и не купите пуд.

– Ну, а вино?

– А вино будешь давить, ещё выгоднее. Тут расчёт не в пример лучше! Вот я зимой вино продал по 8 рублей за ведро, а на ведро – хоть какое оно будет вино – больше полтора пуда уж не пойдёт... Только наше вино не дойдёт до здешнего, до цимлянского: тут послаже будет вино... Земля не та – вот причина...

Я спросил их, практикуется ли у них искусственная переработка почвы, но мои собеседники сначала даже не поняли меня, а потом сообщили, что у них об этом даже и помышления никто не имеет. Уход за виноградом и вообще за садами самый незначительный. Один из моих собеседников (помощник станичного атамана) после некоторого раздумья заметил:

– А ведь верно: оно годилось бы, кабы мы чего знали... Вон у учителя-то какой виноград, как он удобряет землю-то! Иной совсем разговор... И вино не в пример лучше!.. Ну, конечно, он – человек учёный, из книг всё больше вычитывает, а нашему брату где уж там!..

На Дону, на всей обширной территории, нет ни одного не только среднего сельскохозяйственного учебного заведения, но даже и низшего. Вполне естественно, что приемы выделки вина, не говоря уже о садовой культуре, самого первобытного свойства.

VII. Культурные люди станицы.

Лунная ночь. Под шум колёс парохода, под журчащий ропот разбегающихся волн мысль дремлет. Странные грёзы теснятся толпой в душу в этом матовом ночном свете, когда луна скрыта за белыми, барашковыми облачками... Кажется, что вот-вот из этих тёмных, таинственных ущельиц нагорного берега послышится вдруг молодецкий посвист, покажутся удальцы в красных рубахах, лёгкая лодочка перережет путь нашему «Есаулу» и... «сарынь на кичку!».

Но вот луна появилась из-за белых облачков, и вдруг оба берега, тесно придвинувшиеся к пароходу и угрюмо до сих пор молчавшие, осветились странным, волшебным блеском. Деревья приветливо стали заглядывать с обрывистого яра на пароход; вода сделалась похожа на зеркало, концы которого потонули где-то далеко, в серебристом тумане. В чутком воздухе зазвенел крик сторожевого гуся и оживил окрестность. Берега опрокинулись в воде, а за ними, там, далеко, в бездонной глубине плыли белые облачка и недвижные звёзды. Луна зыбким, вздрагивающим кругом колебалась на воде. И крик лоцмана раздавался как-то особенно бодро; и встречный ветер, казалось, с какою-то особенной лаской веял в лицо...

На верхней площадке, любимом пребывании интеллигентной публики парохода, разговор на этот раз зашёл о местном населении, главным образом о той роли, которая приходится на долю станичной интеллигенции. Говорили сначала об офицерах войска, которые ближе всего стоят к населению области, к авторитету которых само население, в лице большинства своих взрослых членов, выносит из военной службы известную привычку и уважение. Эта привычка к начальству, исключительно только военному, настолько укоренилась в сознании казаков, что всякий невоенный чин в их глазах является почти нулём. Но далеко не все офицеры области могут похвалиться серьёзным образованием, особенно – старые офицеры. Даже выборные станичные должности (станичного атамана, почётного судьи) редко замещаются ими: казаки ценят на этих местах своего брата – казака или урядника, – людей «хозяйственных», самолично нёсших одинаковый с ними земледельческий труд, одинаковую службу в строю и одинаковую нужду. Младшие поколения офицеров живут в станицах неохотно; вне какой-либо должности они – отрезанные ломти: народ, в большинстве случаев, небогатый, к земледельческому труду, разумеется, непривычный (а другого труда, кроме чиновничьего, и в наличности не имеется) – они чувствуют себя в захолустной, глухой станице или хуторе в высшей степени тоскливо и не у места. С недавнего времени их материальное положение несколько улучшено: состоящие на льготе офицеры получают жалованье.

Но размеры этого жалованья настолько скромны, что офицер, – особенно если он семейный человек, – неизбежно должен искать «места» и бежать из станицы. Впрочем, станица едва ли много теряет от этого...

Народные учителя... Их культурная роль, пожалуй, могла бы быть в станице и довольно заметной, но они поставлены в такие стеснительные условия, что достаточно одного вздорного доноса для того, чтобы лишить и места, и куска хлеба любого из таких культурных деятелей.

В этом отношении в наиболее выгодных условиях находится духовенство.

И разговор наш сосредоточился всецело на духовенстве, – сначала на культурно-просветительной роли местных пастырей, а затем на всех сторонах пастырского быта. Вопрос был отчасти модный, а отчасти и сам по себе интересный.

Наш собеседник, старый батюшка, защищавший своё сословие, должен всё-таки был согласиться со многими доводами своих противников, нарисовавших яркую и не совсем привлекательную картину деятельности местного духовенства.

– Точно, господа, грехов много и на духовенстве нашем, точно... – уныло говорил он. – Положим, и на самом солнце пятна найдутся. А что правда, так вот, что молодое поколение наше больно практично стало. В иных случаях пастырю и не приличествовало бы столь гнаться за наживой... Я сам присяги 62 года, тогда у нас были иные интересы; спать ложились – Белинского в голова клали... А с нынешним молодым отцом заговори об этом – или смеяться начнёт, или замнёт разговор. «А скажите, пожалуйста, как у вас насчёт треб положение? Сколько деньгами, сколько натурой?» – вот вопрос, который он вам задаст на первых же порах знакомства...

– Я сам, батюшка, клерикального происхождения, – заговорил один из собеседников, мировой судья. – Отец мой умер заштатным пономарём... Но, знаете ли, не могу видеть равнодушно иных патеров... В наших местах есть священник Федоровский (фамилия, разумеется, вымышлена. – Ред.), – может быть, знаете? Поступает ко мне от него дело: обвиняет в клевете мать нашего местного учителя, будто бы она распространяла слухи о том, что он берёт мзду за метрики с учеников... Вызываю стороны в суд, предлагаю помириться. Батя говорит: «Не желаю! Пусть извинится...» Подсудимая, с своей стороны, заявляет, что извиняться ей не в чем, всё правда. Допрашиваю свидетелей: действительно, оказывается, брал по три рубля за метрики с учеников. Видите? А храпит, что на него клевещут!..

– Бывает, бывает, – согласился батюшка, – практичны мы уж больно стали...

Донское духовенство, сравнительно с духовенством всех соседних епархий и, пожалуй, всей остальной России, находится в исключительно выгодных материальных условиях: приходы большие, население сравнительно зажиточное, значительное количество земли в большинстве приходов. Когда одно время был поднят в газетах вопрос о назначении жалования духовенству, то все мои знакомые священники, помню, впали даже в некоторое уныние: а что, если в самом деле сбудется? Для них замена поборов жалованием была крайне невыгодна; предписано отслужить благодарственные молебствия (толки были вызваны Высочайшей пометкой на докладе г. обер-прокурора св. Синода) и благодарить...

Можно было бы думать, что значительная материальная обеспеченность священников даст возможность им не отвлекаться в сторону излишних хлопот о хлебе насущном и позволит им обратить побольше внимания на просветительную деятельность. Но на самом деле этого пока не видно. Наоборот, во многих местах наблюдается даже как бы состязание в возможно скорейшей наживе...

IX (Глава VIII в первоисточнике отсутствует – Ред.). Станицы Константиновская, Раздорская и Старочеркасская. – Исторические реликвии. – О донском рыболовстве.

Резкий свисток парохода... Я просыпаюсь и выхожу на палубу. Ласковый утренний ветерок веет мне в лицо. Мы у Константиновской станицы. Ещё рано. Небо, покрытое синеватыми облачками, ярко зарумянилось. Водная поверхность, широкая, спокойная, блестит зеркальною гладью. Плоский берег с зелёными вербами, дома станицы, крытые железом и тёсом, белые и жёлтые, сады с пирамидальными тополями, склады угля и земледельческих машин на берегу, пристань, пароходы, огромные, неуклюжие баржи с бурлаками в красных рубахах, целый лес мачт, – всё опрокинулось и любуется собою в воде. Паром, устроенный на двух плоскодонах, наполненный людьми, повозками, малорослыми лошадками, помахивающими хвостами, переправляется с плоского низкого берега к станице.

Чем-то давно-давно знакомым, родным, ласковым повеяло на меня от этого утра, от широкого молчаливого простора степи, от дальних седых курганов, от просыпающейся станицы, от зеркальной, точно застывшей реки с паромом, толпой казаков и маленькими лошадками... И горячее чувство какого-то неудержимого любовного порыва к родине, к этой тихой реке вспыхнуло вдруг в моей груди, и так мне захотелось обнять кого-нибудь близкого, родного и заплакать от умиления и непонятной грусти...

Через полчаса мы покидаем Константиновскую станицу и вступаем в плоскую, степную часть Дона, с низкими, далеко не живописными берегами. Кругом – степь, то зелёная, ровная, с сизыми и зелёными горами вдали; то песчаная, жёлтая, с тощею растительностью, почти безлесная, с жалкими рощицами верб, с песчаными дюнами и буграми, поросшими бурьяном. Влажный крепкий ветер бежит нам навстречу. Далеко позади, в сизом тумане, видна оставленная нами Константиновская станица; впереди белеет церковь какого-то хутора и распростёртые в воздухе, обтянутые парусиной крылья ветряной мельницы. Кстати: эти распростёртые в воздухе крылья – непременная принадлежность каждого населённого пункта в Донской области. Куда бы вы ни глянули, вы всюду, в отдалении, вблизи хуторов, станиц, на курганах и возвышенных местах увидите несколько «ветряков».

Плоские берега Дона заросли преимущественно вербой. Сплошные сизо-зелёные стены её бегут мимо парохода по песчаным откосам, по обрывистому берегу, жёлто-зелёной полосой отражаются в воде и пропадают далеко за берегом, в тонком сизом тумане, около длинного, извилистого, красноватого или серого нагорного берега.

Хворост – «белотал», камыш, высокий бурьян и лопухи – обычные спутники вербы на низких берегах Дона, по «займищам». Под вербами – крытые камышом шалаши и белые палатки рыбаков с привязанными у берега лодками и со спутанными лошадьми, которые пасутся поблизости и стоят по колена в воде, безостановочно отмахиваясь головами и хвостами от мух.

В полдень мы подъезжали к станице Раздорской, второму центру виноделия на Дону. Вид – обычный: небольшие домики, крытые тёсом, железом, камышом, неправильно разбросанные по гористому берегу, жёлтые с белыми ставнями и белые с желтыми. На берегу – пёстрая толпа народа. Пароход, не останавливаясь, идет мимо. Пассажиры палубы кричат с парохода своим знакомым, стоящим на берегу. Кажется, здесь почти все знают друг друга. Вот старый казак, стоящий рядом со мной, вслух весело разговаривает сам с собой, глядя на берег.

– Э-э, учитель, учитель! – говорит он, завидев подъезжающую к пароходу лодку с пассажиром. – Регент! кого же это он везёт? ай сам едет? Сам, должно быть... А это Сухарев с ним? – за сына на сиденке, должно быть...

– Готово! – доносится голос с носа парохода, и скоро бережок и лодка остаются позади.

И опять знакомое голубое, жаркое небо с белыми барашковыми облачками над всем этим, и вербы с камышом на плоском берегу, и свежая, зыблющаяся поверхность Дона с пеной, шумом, влажною пылью над пароходом, и многочисленные лодки с рыбаками, неподвижные, точно застывшие, и бородатые казаки в засученных выше колен шароварах, ухватившиеся за верёвку «перемёта» и враждебно посматривающие на шумящий и пугающий их рыбу пароход, и раскинутые сети, и выпряженные повозки на песчаном берегу...

Было около трёх часов пополудни, когда пароход пристал к плоскому берегу близ Старочеркасска. По зыбким, колеблющимся доскам я сошёл на берег; матрос сложил на песке мой чемодан.

Кругом – ни поблизости, ни в отдалении не видно было ни одного извозчика; даже не было обычной толпы зрителей, если не считать ребятишек-рыболовов, бродивших по берегу с засученными панталонами и с удочками в руках. Виднелся народ позади, около разведённого плавучего моста. Вместе со мной пароход высадил двух местных жителей в пиджаках и картузах, с многочисленным багажом.

Минут десять я стоял над своим чемоданом и беспомощно оглядывался по сторонам. Наконец из станицы показался на маленькой гнедой лошадке «дрогаль» – извозчик на неуклюжих дрогах, выложенных сеном; маленькая гнедая лошадка проворно перебирала ногами; под брюхом ее и на груди болтались белые холщовые занавески – от мух.

– Трофим, подавай! – крикнули высадившиеся со мной местные обыватели, когда извозчик подъехал к берегу. Он тотчас же повернул лошадку к их багажу. Они скоро заняли этим багажом все дроги, не оставивши ни одного свободного уголка, а я с недоумением и отчаянием посматривал то на них, то на станицу, откуда теперь уже никто не показывался. Когда наконец багаж был весь кое-как разложен, извозчик повернул к станице и закричал угрожающим басом на свою лошадку, которая с трудом, увязая в песке, вывезла дроги на битую дорогу и тронулась мелким шажком по ней. Пассажиры его пошли пешком сбоку.

– Ну, ты чего же, брат, стоишь? – покровительственно обратился ко мне извозчик, остановивши лошадку против моего багажа.

– Клади! – сказал он после минутного размышления тоном, не допускающим возражений. – Некуда, говоришь? Небось, брат, поместим! Клади сюда! Вот так... А это – так! Живёт! Вот видишь, и уложили... Но-о, гонедашка, трогай! ну-ка, шельмец, оправдывай! но, родимец, но, но, но-о-о!..

Он помог раза два кнутом своей лошадке, и она, отмахиваясь головой и хвостом от мух, бойким шажком опять двинулась вперёд, а я пошел позади, с другой стороны дрог.

Было очень жарко и душно, хотя солнца не было видно за длинными беловатыми облаками. На самом почти краю станицы виднелась церковь очень старинной архитектуры с колокольней, похожей на бойницу, облупленная, с проржавленной крышей, с облезшими главами. Это был «старый» собор, одна из древнейших церквей на Дону, наиболее богатая историческими реликвиями.

Невозмутимая тишина царила в станице. Тесно скучившиеся дома на высоких фундаментах, на деревянных столбах, одноэтажные и двухэтажные, деревянные и кирпичные, жёлтые и красные, с железной и тесовой крышей, стояли все с закрытыми ставнями, точно они были необитаемы. Ни души не видно было на улицах... Пусто, безмолвно, мертво...

Мы сначала подъехали к одному из небольших домиков, окрашенных в жёлтую краску, с сплошным балконом вокруг, или «балясами», по местному названию, сложили там часть багажа и оставили одного пассажира.

– Садитесь! – предложил нам извозчик, когда часть места на дрожках очистилась.

– Пошёл вперёд! – сказал сердито оставшийся со мной пассажир.

– Эка, брат, лишь извозчика задерживаешь, – тоном вынужденной покорности возроптал наш возница. – Место есть, чего же не садиться?

Затем, минут через пять, мы подъехали к другому домику и опять сложили большую часть багажа. Теперь дрожки уже очистились совсем.

– Садись, – коротко и авторитетно сказал мне мой возница и сел сам.

– Ты куда же меня повезёшь? – спросил я.

– А уж я знаю. Тут есть комнаты.

– Хорошие?

– Первый сорт комнаты: ни клопика, ни блошки нет! Одно слово, городские комнаты, и цена как в городе...

– А именно?

– Да как в городах-то? Гривенник за ночь!

Вскоре он подвёз меня опять к жёлтенькому домику, на этот раз двухэтажному, с вывескою, гласившею, что это «постоялый двор», и пошёл сам узнавать о комнатах, оставивши меня на дрогах.

– Пожалуйте, – сказал он чрезвычайно галантно, появляясь назад, – там барышня вам покажет.

Я вошёл во двор, поднялся по крыльцу и подошел к дверям, никого не видя. Молоденькое женское личико выглянуло из флигелька, соединённого с домом деревянным высоким мостиком, и скрылось опять. Наконец дверь в домике отворилась, и на пороге показался смуглолицый человек среднего роста и средних лет.

– Мне комнату, пожалуйста, – сказал я.

– Вам заночевать?

– Да.

– Пожалуйте туда.

Он показал на флигель. Я прошел туда по зыбкому мостику из тонких досок и отворил дверь. Девочка лет шестнадцати поспешно расстилала тонкий, как блин, тюфячок на деревянной койке в маленькой и узенькой комнатке без всякой мебели. Краска смущения заиграла на её миловидном личике.

– Вот комната, – сказала она и быстро исчезла.

Я умылся и пошел походить по станице. Постоялый двор находился около обширной базарной площади. Небольшие, невзрачные деревянные лавочки с вывесками тянулись по одной её стороне. На неё же выходили станичное правление, аптека и небольшой женский монастырь. За монастырём, в недалёком расстоянии, на краю станицы – к Дону – находился и знаменитый на Дону старинный собор, где уцелело значительное число исторических реликвий. Я направился прямо к собору. В запертой и замкнутой ограде играли ребята, то перелезая через неё, то карабкаясь по разросшемуся тутовому дереву. У ограды лежат чугунные Азовские ворота и весы, взятые казаками в 1641 году. Неподалёку стоит чугунный памятник в виде пирамиды, сооружённый в память пребывания в Старочеркасске покойного наследника-цесаревича Николая Александровича.

– Ребята, а где цепи Разина висят? – спросил я у мальчиков, игравших в ограде.

– Цепи? А на паперти. Они замкнуты. Вы попросите сторожа, он вам отомкнёт. Пятачок ему дашь, он отворит.

Я пошёл в сторожку. Было очень жарко и душно. Два сторожа сидели там в одном белье, – очевидно, только что проснувшись. Небольшая комната, пропахнувшая тютюном (табак преимущественно низкого качества. – Ред.), была вся облеплена картинками и листками: разорванная карта Российской империи, лубочная картина в память 25-летия царствования Александра II, несколько воззваний и листков («о загробной жизни», «о соблюдении постов») красовались на стенах.

– Не можете ли мне отпереть собор? – обратился я к сторожам. – Я хотел бы его посмотреть...

– А ты отколь? – довольно сумрачно спросил один из них, шамкая беззубым ртом.

– Я издалека.

– А по какому делу?

– Да вот, заехал поглядеть вашу станицу.

Мой ответ, по-видимому, не удовлетворил старика. Хотя он и ничего не сказал, но вся небольшая, сухопарая фигурка его выразила решительное неудовольствие. Он не торопясь надел свои шаровары, сделал цигарку, покурил, сплёвывая на сторону каким-то особенным, щеголеватым манером, потом достал ключи и молча пошёл из сторожки. Я последовал за ним.

– Вот цепи, смотри, – сказал мой чичероне, отомкнув двери собора.

В соборе было прохладно. Торжественный, глубокий покой чуялся в сосредоточенном безмолвии его. Старая живопись, потемневшие иконы, свидетели глубокой старины, глядели с иконостаса. Цепи с замком, в которые закован был Разин, висели у входа.

Надпись на стене собора в честь войскового атамана Лукьяна Максимова, при котором заложен был самый собор, напомнила мне о его современнике и сопернике – Кондратии Булавине...

Я осмотрел в соборе всё бегло, потому что мой чичероне ждал с очевидным нетерпением, когда я уйду. На стене, при входе в собор, висело в рамке краткое описание истории собора и его примечательностей; оно гласило, между прочим, что собор несколько раз погорел. Подальше красовались надписи в честь атаманов Корнилы Яковлева и Лукьяна Максимова. Первый был современник Разина, а второй – Булавина; оба они явили одинаковую верность и преданность российским государям во время известных казацких возмущений.

Наконец я дал посильное даяние моему суровому проводнику, после чего он несколько «отмяк» и вышел из собора. В ограде по-прежнему играли дети.

– Ну что? видал цепи? – обратились они ко мне как к старому знакомцу.

– Видел.

– А вот тут он сидел, под колокольней. Тут карты раз нашли и бутылку.

– Какие же карты?

– А в какие он играл.

Я поговорил с ними. Они охотно болтали мне обо всём: где они учатся, какие у них учителя («один добрый, а другой иной раз затрещины даёт»), и о том, как у них хорошо весной, когда всё потопляет вода и когда из окон можно ловить рыбу.

– Ты бы вот справил себе удочки да ходил бы с нами, – предложили они мне при прощанье.

Я возвратился на квартиру. Самовар уже кипел на столе. Я попросил хозяина принять со мной участие в чаепитии. Вошёл тот же чёрный объёмистый человек в одной рубахе и чёрных шароварах, заправленных в сапоги. Он был раздражён и озабочен.

– Представьте себе, – говорил он, садясь у меня за стол, – происшествие: кот, чёрный, здоровый кот, неизвестно чей (никто из соседей не признается к нему), повадился, представьте, цыплят у меня таскать. За четыре дня – двадцать семь цыплят!

Он особенно подчеркнул голосом это внушительное число и посмотрел выжидательно на меня. Я сочувственно покачал головой.

После этого мы немного помолчали. Затем хозяин осторожно допросил меня, кто я, по какому делу в Черкасске, откуда и проч. И затем разговорились. Хозяин мой, давно исполнявший одну из выборных станичных должностей, оказался человеком, очень хорошо осведомлённым с положением дел и в станице, и в областном городе, и притом весьма общительным.

– Да, старина вывелась окончательно, – говорил он не без сожаления. – Бывало, одна река сколько нам давала, у кого судно было, – верных тысячи две-три в лето! А теперь река лишь разоряет, пользы же никакой не произносит. Пароходы весь заработок отшибли. Пока их не было, мы на своих суднах работали; пришли пароходы, всё отобрали!..

– А на рыболовстве как это отразилось? – спросил я.

Мой собеседник лишь махнул рукой:

– Рыболовство теперь ровным счетом ничего не даёт! Так, что лишь для себя кому посолить, и то нет ничего! Сейчас все наши рыбалки туда, на взморье, ездят. У нас самый доход теперь – огурцы, яблочки красные, называемые «царские», или помидоры. Только один, можно сказать, источник... Посевами хлеба мало кто занимается, больше в аренду стали сдавать. Казачество, можно сказать, против прежнего произошло в нищету! Не угодно ли, – теперь ежегодно мы станицей затрачиваем по десяти тысяч на справу казакам в полк... Редкий справляется на свой счёт. А потом извольте выворачивать эти деньги из его земельного пая, – двадцать лет надо продавать! Да хорошо ещё, если жив останется, а то хлопот!.. Помер, так и пропали станичные деньги!..

– А прежде на свой счёт снаряжались?

– Прежде это, бывало, первый порок, ежели кто обществу задолжает. За порок считалось!.. Справа была добровольная...

– Отчего же теперь так? Беднее стали жить?

– Как можно сравнить! Прежде жили широко! Заработает за лето тысячу-другую рублей, а зиму – всю зиму гуляет! Он не дорожит тем, чтобы осталось, кутит на все... Не хватит – берёт вперёд под работу! И всем хватало, у всех были деньги. А теперь в бедственность произошёл народ. Сейчас нас одной этой «справой» доняли до того, что казаки стали в мещанство переходить. Придет со службы, явится в правление, возьмёт приговор и – до свидания, станичники!.. Диковинное дело, что такое стало! Войны нет, а для нас одно разорение: то одно, то другое подай! К лошадям – приступу нет, дороги! Вещи бери у комиссионера, и какие вещи? Сапоги не то что по грязи, по росе нельзя надеть, сейчас развалятся!..

Мы долго беседовали на эту, уже сделавшуюся обычной тему. Жалобы на разорение казачества я слышал уже не в первый раз, – это стало общим местом. И если старочеркасский, или «низовый», казак, экономическое положение которого, по моим наблюдениям, во много раз лучше, чем верхового казака (напр., медведицкого или хопёрского), – если низовый казак находит резонные причины для жалоб на разорение, то верховой казак тем паче должен жаловаться на то же самое, и он действительно изливается в сетованиях ещё с большим ожесточением и страстностью. Общие причины жалоб – «утеснение» казачества, не только земельное утеснение, зависящее от увеличения народонаселения, но и стеснение во всех других сферах жизни: стеснение со стороны администрации, выражающееся главным образом в крайней требовательности по отношению к военной службе: в строгих штрафах за малейшую неисправность второй и третьей очереди, в частых смотрах, учебных сборах (май месяц – время рыбной ловли и наибольшего торгового движения по Дону пропадает для большинства казаков в «майском» ученье), отсутствие доступа к образованию, вызванное закрытием средних учебных заведений, закрытие доступа к посторонним заработкам (напр., частная служба на железных дорогах, пароходах, на заводах и проч.), так как ни один казак не может быть уволен в отпуск из станицы больше как на месяц и всякую минуту должен быть готов на случай мобилизации; постоянное вмешательство окружной и войсковой администрации в станичное самоуправление, имеющее не всегда полезный для станицы результат, а всего чаще какое-нибудь отчисление на предмет, от пользы станицы весьма отдалённый. И проч., и проч.

– У нас один, два, три лица богатеют, – говорил мой собеседник, – а казачество нищает. Конечно, говорить о многом нельзя, а то тут было бы что рассказать... Кабы писатель Гоголев был жив, он бы такой ещё роман написал, что мое почтение... А взять опять войсковой собор...

Собеседник мой не стал говорить и махнул лишь рукой. Мы кончили чаепитие и вышли на балкончик. Солнца уже не было видно; оно садилось там где-то, за строениями; длинные, сплошные тени потянулись по небольшому двору. Я расспросил у своего собеседника, как удобнее всего осмотреть станицу, и пошёл.

По узким и кривым улицам, немощёным, конечно, в иных местах поросшим травой или покрытым огромными кочками, я обошёл сравнительно небольшую часть станицы, потому что Старочеркасск растянулся чуть не на десять вёрст (он составился из 11-ти станиц). Поблизости к собору он напоминает, до некоторой степени, город: дома каменные, двухэтажные, довольно красивые; на улицах – торговля... подсолнухами и арбузными семенами, которые усердно грызут здесь, кажется, все без исключения, начиная с детей и кончая дамами и барышнями. Но чем дальше уходил я от собора, тем более Старочеркасск из города превращался в самую обыкновенную низовую станицу: выкрашенные в жёлтую краску домишки на высоких деревянных фундаментах, или «с низами», т. е. с нижним полуэтажом, с деревянными галерейками («балясами») кругом, тесно лепились друг к другу; густая зелень маленьких садиков выглядывала на улицу через живописные развалины плетней, разрушенных и поваленных половодьем. Казачки в кисейных платочках и в блузах с широкими рукавами встречались на улице с ведрами на плечах; в иных местах видны были на огородах их фигуры, облокотившиеся на мотыки, в довольно живописных позах, с высоко подобранными подолами. Встречавшиеся со мной мужчины и женщины кланялись и говорили: «Добрый вечер». Казаки вообще считают непременным долгом вежливости раскланиваться даже с незнакомыми людьми.

По длинному деревянному мостику на очень высоких сваях, соединявшему одну часть станицы с другой, началось уже гулянье. Я посмотрел на открывавшиеся с моста окрестности станицы – огромный, ровный, как доска, луг с рощами верб – и пошёл к Дону. Солнце уже село; заря слабо горела на западе; надвигались сумерки. Тихо было всё. На барках зажглись огоньки, и в высоком небе загорелись серебристые звёзды. В глубине реки, гладкой, как зеркало, точно застывшей, отражалось и небо со звёздами, и барки, и плоты с своими огоньками. Где-то на воде скрипела гармоника; у станицы пел женский голос; тихий говор иногда слышался на берегу. Родная река опять приковала меня своею невысказанной прелестью тишины и молчаливой думы... Я сел на опрокинутую на песке лодку и задумался. Неподалёку от меня мирно беседовали несколько человек местных обывателей. Старый солдат неторопливо рассказывал о том, как некоторые учёные люди тщетно старались добраться до вершины Арарата, чтобы увидеть ковчег. Рассказчик стоял на строго фактической почве; ничего фантастического не было в рассказе. Собеседниками его были белый как лунь приземистый старик-хохол и два казака, один – высокий, бородатый, молчаливый, другой – небольшой, молодой, с усами, живой и разговорчивый.

– Значит, не допущает? – спросил старик.

– Закрыт, – отвечал рассказчик, – тучами закрыт. Снег пойдёт, кура (метель. – Ред.)...

– И летом?

– Круглый год! Дюже места там высокие такие.

– Нет! Значит, от духа святого так! – сказал решительным тоном старик. – Нельзя! Дух святой не допущает.

Но собеседники его не совсем согласились с этим, и молодой казак заспорил. Спор длился весьма долго. С первоначальной темы незаметно перешли на другую (о давности земли), на третью и т. д. Спорили и об облаках, и о небе, и о «том свете», и о сновидениях. Старик вошёл в величайший задор. Он делал совсем невероятные ссылки на Священное писание и беспрестанно говорил своим оппонентам – солдату и молодому казаку: «Брешешь! Брешешь!» Наконец-таки поссорились...

– Чего брешешь? – вскочив с своего места и сильно жестикулируя, кричал старик своим дребезжащим голоском. – Кровь – это в нутре, нутренность, а какая же кровь в ногах?

– Да кровь по всему человеку ходит, – возражал солдат.

– Э, старый дурень! – с раздражением сказал молодой казак по адресу старого. – Его не переспоришь! Всё он знает и окроме себя никого не считает... Вот фарисей! Право, фарисей!

– Книжник и фарисей! – прибавил солдат.

– Ты не будь фарисеем! – наставительным тоном подхватил опять молодой казак, наседая на озадаченного несколько деда: – Не носи по три свечки, а подай милостыню невидимую, – вот Господу угодное! А то несёт свечки на вид... Тебе есть скоро нечего будет... Ты вот знай, как огурья грузить, а энто, брат, дело не нашего ума!

– Да ведь я, Васятка, к разговору, – робко и мягко возразил старик. – Дело вышло к разговору... Ежели от писания, а писание, брат, сам знаешь, – написано...

Оба казака и солдат поднялись с баркаса и пошли к станице. Старик, названный Табачной ноздрёй, посмотрел им молча вслед, затем достал из кармана табакерку и, захватив из неё щепотку табачку, проговорил, обратившись в мою сторону:

– Дело вышло к разговору, например, из писания, а он обиделся... Молод ещё, щенок!

Затем он чихнул с аппетитом два раза и медленно поплёлся к станице. В десяти шагах сутулая фигура его утонула в густых сумерках подвинувшейся ночи.

Я посидел ещё некоторое время на берегу – один среди полного безмолвия. Вода смутно, едва заметно блестела и текла тихо, неслышно. Тёмные, неопределённые силуэты барок выделялись поблизости, и маленькие, одинокие огоньки на их мачтах отражались в глубине. Заснул берег, затихла станица. С луга, как будто замирающий звон колокольчика, доносилась монотонная песня кузнечиков. Её неясные звуки, идущие из тёмной, безвестной дали, нескончаемые, неизвестно когда начавшиеся, погружали меня в странное, дремотное состояние и вызывали в душе смутные, неведомые образы. Картины стародавнего казачьего быта всплывали передо мной... Река уже не тусклым светом блестела, а сияла лазурью в ярком блеске весеннего дня. Не тёмные силуэты неуклюжих барок стояли предо мной, а выплывали «два нарядные стружка»...

Они копьями, знамёны, будто лесом поросли.

На стружках сидят гребцы, удалые молодцы,

Удалые молодцы – все донские казаки,

Да ещё гребенские, запорожские.

На них шапочки собольи, верхи бархатные,

Ещё смурые кафтаны кумачом подложены,

Астрахански кушачки – полушёлковые,

Пестрядинные рубашечки с золотым галуном,

Что зелен сафьян, сапожки – кривые каблуки,

И с зачёсами чулки, да все гарусные...

Они вёслами гребут, сами песенки поют...

Тихая, заснувшая река, которая знала всё это, неслышно и молча катила передо мной свои воды и ничего не поведала о своей старине...

На другой день, до выезда из станицы, я походил ещё некоторое время по берегу Дона, полюбовался на родную реку, посмотрел, как тянули рыбаки невод... Затем – нанял извозчика и поехал из Старого Черкасска в Новый.

Кстати, несколько слов о рыболовном промысле на Дону. Должен, впрочем, оговориться, что мои личные наблюдения по этому вопросу далеко не достаточны: я был в рыбопромышленном районе (к которому принадлежат, между прочим, станицы Старочеркасская, Аксайская и центром которого являются Елизаветовская и Гниловская станицы) проездом, короткое время и притом же в глухое время рыболовства – в летнюю, или «меженную», пору. Сведения, полученные мною из расспросов казаков, не всегда были согласны между собой; приходилось сверять их с небогатым печатным материалом, случайно оказавшимся у меня под руками, и многое, сообщённое моими случайными собеседниками, надо отбрасывать как недостоверное произведение фантазии (Например, в Старочеркасске мне пришлось слышать о богатстве елизаветовских и гниловских рыболовов следующее: «Казак там работает, чёрный от воды, на карикатуру похож, а жена – генеральша! Дом у него – хибарка рублей во сто, не больше, а войди – мебели рублей на тыщу...» А между тем г. Полушкин в своей брошюре «Рыбацкая вольница» вот как описывает жилища этих богачей: «Зайдя в несколько хат, я увидел крайнюю бедность. Комнаты были низкие, полы глиняные; несколько плохоньких стульев да чёрные, закоптелые образа украшали серые стены...»).

Один только факт во всех этих отзывах общепризнан и несомненен: это прогрессирующее уменьшение рыбы в Дону, в его притоках и на всём морском побережье. На основании собственных наблюдений я могу сказать о крайнем рыбном оскудении в верхнем Дону, а также в Медведице и Хопре. На моей памяти в какие-нибудь пятнадцать-двадцать лет даже количество воды поразительно уменьшилось, а о прежних уловах старые рыбаки (или «рыбалки», как они называются в области) лишь приятно вспоминают да вздыхают, собравшись где-нибудь на песчаном берегу реки во время ночной ловли.

Одною из главнейших причин рыбного оскудения на Дону гг. Номикосов и Полушкин признают постоянное и полное заграждение донских гирл рыболовными снастями, не позволяющее рыбе проникать вверх по реке для метания икры в удобных местах, и затем – хищнический способ самой ловли. «Благодаря только изумительной плодливости рыбы Дон не до конца оскудел оною», – замечает г. Номикосов. «В данное время, – говорит другой автор, – рыболовный район, начинающийся от Елизаветовской станицы и далее вверх по Дону, представляет из себя в высшей степени безотрадную картину. В Аксае, Старочеркасске и Александровской промысел уже давно прекратился, в Гниловской – также, и только в одной Елизаветовке продолжают ещё рыбачить полусопревшими неводами. Причиной этого служит большая масса донских и не-донских рыбаков, скучившихся в самом устье реки Дона, забивших вентерями я сетями все многочисленные гирла и таким образом окончательно заперших ход рыбы в верховьях».

Рыба, не попавшая в снасти и не прошедшая в реку, должна вернуться в море и метать икру в местах совсем неудобных, вследствие чего в самом зародыше погибает уже огромнейшее рыбное богатство. Из пойманной рыбы ни один икряной экземпляр не выбрасывается в воду; также и пойманная мелкая рыба, «однолеток», не имеющая никакой продажной ценности, остаётся на берегу и пропадает без всякой пользы.

Всё это, вместе с обмелением рек и уменьшением питательного запаса, необходимого для рыбы (причина, кажется, одна и та же – истребление лесов), с увеличением пароходного движения, – сулит для донского рыболовства не в далёком будущем могилу. И теперь уже количество казаков, занимающихся одним только рыболовством, значительно уменьшилось (вследствие перехода к другим промыслам), и положение большинства их далеко не блестящее. Есть несколько десятков самостоятельных неводчиков-богачей, имеющих свои «ватаги» рабочих, – эти живут широко, а остальная масса промышленников перебивается кое-как.

«Чтобы не умереть с голоду, – говорит г. Номикосов, – рыболов должен поймать рыбы рублей на 400, из которых уплачивает работникам рублей 50. Обстановка такого рыболова весьма небогата. Домик у него в две комнаты с холодным чуланом. Живёт рыболов с базара, даже хлеба дома не печёт, чем и отличается от земледельца, довольствующегося почти исключительно своими продуктами. Некоторые рыболовы в помощь к своему коренному занятию имеют ещё огороды, часть продуктов с которых продают на сторону»...



 

Поиск статей в системе OPAC-Global
 

Памятные даты на 2012 год
 
<Апрель 2012 г.>
ПнВтСрЧтПтСбВс
2627282930311
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30123456

100 лет со дня pождения Абpама Лазаpевича ХОДАКОВА (1912– 1962), физика. Профессор Ростовского государственного университета Ходаков руководил кафедрой экспериментальной и теоретической физики (1947-1962). Один из создателей научного направления в области физики сегнетоэлектриков. «Специальный практикум по сегнетоэлектрикам» (1957) под редакцией Н. С. Новосильцева и А. Л. Ходакова долгое время был незаменимым источником для научно-исследовательских лабораторий страны.

Путями познания. С. 241-246;
Гонтмахер М. Евреи на донской земле. С. 618.


Яндекс.Метрика
© 2010 ГУК РО "Донская государственная публичная библиотека"
Все материалы данного сайта являются объектами авторского права (в том числе дизайн).
Запрещается копирование, распространение (в том числе путём копирования на другие
сайты и ресурсы в Интернете) или любое иное использование информации и объектов
без предварительного согласия правообладателя.
Тел.: (863) 264-93-69 Email: dspl-online@dermartology.ru

Сайт создан при финансовой поддержке Фонда имени Д. С. Лихачёва www.lfond.spb.ru Создание сайта: Линукс-центр "Прометей"