Донской временник  
 
Пропустить Навигационные Ссылки.

Пропустить Навигационные Ссылки.
Развернуть Донской край в целомДонской край в целом
Развернуть НаселениеНаселение
Власть. Управление
Развернуть Общественная жизньОбщественная жизнь
Развернуть Донское казачествоДонское казачество
Гражданская война (1918 - 1920)
Великая Отечественная война (1941 - 1945)
Развернуть Религия. ЦерковьРелигия. Церковь
Природа и сельское хозяйство
Промышленность
Транспорт
Предпринимательство. Благотворительность
Здравоохранение. Медицина
Развернуть Наука. ОбразованиеНаука. Образование
Развернуть Средства массовой информации. Книжное делоСредства массовой информации. Книжное дело
Развернуть КультураКультура
Языкознание. Фольклор
Развернуть Литературная жизньЛитературная жизнь
Развернуть ИскусствоИскусство
Рецензии


 

Литература Дона / Произведения донских писателей

См. также: Чириков Е. Матрос Басов

Евгений Николаевич Чириков

СИЛЬНЕЕ СМЕРТИ

(очерк)

Мы говорили об ужасах, о кровавых кошмарах, в которых тонула жизнь наша, о страшных эпизодах гражданской войны, в которых человек не только опускался до дикого кровожадного зверя, но по чудовищности злодеяния оставлял позади себя все звериное царство... Стыд, жалость, милосердие, все, чем Бог отметил человека и тем дал ему свой образ и подобие, казалось выдумкой; слово «человек» звучало не гордо, а мерзко, ибо не было границ подлости, жестокости и пакости человеческой. Казалось, что весь долгий исторический путь, который пройден человеком в поисках «Светлой Обители» духа и мысли, все драгоценности человеческой культуры, собранные им на этом пути, приближавшие его к венцу творения — все было выдумкой...

— Когда мы, после неудачной атаки, отошли не больше, чем на полверсты, в ночной темноте запылали огни подожженных стогов сена и до нас стали доноситься душу раздирающие крики и вопли... Когда мы, на рассвете, снова пошли в атаку и отогнали противника, мы нашли на кострах обгорелые скрюченные тела наших раненых, которых не успели подобрать при отступлении... Словно здесь был пир дикарей-людоедов... Дикари, впрочем, живьем не жарили, а сперва убивали...

— Нечто подобное было и во дни Французской революции: когда королевский дворец был взят, то торговки поджаривали на углях жаровен некоторые части тела убитых швейцарцев, защищавших дворец... и угощали ими санкюлотов... Когда толпа ворвалась в королевские кухни, она схватила мальчика-поваренка и сварила его в котле живым... Вообще в нашей революции в этом отношении ничего нового нет...

— Вы большой оптимист...

— Я хочу только сказать, что не следует впадать в полное отчаяние и делать приговор над народом по этим кровавым эксцессам. Затем, мы видим и отмечаем одни ужасы, нанизываем их на ниточку и проходим мимо всего, что свидетельствует, что Бог еще жив в человеке и ничем не погасишь в нем искры Божией. Перешагнули люди в кровавых ужасах чрез границу всего человеческого: растоптали все драгоценности и все страхи, перешагнули чрез саму смерть: она перестала пугать людей и часто является желанной избавительницей от мук физических страданий... Были случаи, когда брат, из боязни попасть в руки врага, просил брата пристрелить его и брат это исполнял без колебаний... Но…

Оптимист затянулся дымом папиросы, оборвал, а все мы, слушатели, настроенные оппозиционно к спокойному тону оптимиста, вызывающе подтолкнули его:

— «Но»?.. Что же дальше?..

— Но осталось в человеке нечто Божеское, что он никак не может выкинуть.

— Что же это такое осталось?

— Да любовь!.. Мопассан назвал ее «Сильнее смерти»...

— Да. Но оказалось, что она не сильнее партийной злобы...

Заспорили. Стали горячиться. Острить и высмеивать оптимиста.

— Какая там любовь!.. Отец убивает сына, сын — отца; большевик, влюбленный в меньшевичку, а еще лучше в кадетку...

Оптимист пожал плечами:

— Это не так смешно, господа, как вам кажется... Прекрасный пример вы можете найти у историка французской революции Менье. У него рассказывается такой любопытный и красочный эпизод. Были дни якобинских расправ с вандейцами. В Нанте работала без устали гильотина. Но и гильотина потребовала восьмичасового труда, и тогда стали очищать нантские тюрьмы упрощенным способом: пленных повстанцев грузили на баржу, вывозили на реку и связанных партиями топили... Был среди членов местного революционного трибунала бурнопламенный революционер, по имени Лямберти. Молодой красавец и отменнейший якобинец, расправлявшийся с пленными не хуже, чем наши большевики — с т. н. «буржуями» в самом распространительном смысле... И вот однажды, обходя набитые тюрьмы, где свирепствовала холера, Лямберти видит в углу молодую женщину в шелковых лохмотьях. Как измятый, увядающий цветок в навозе! Лицо этой молодой женщины поразило его. Несмотря на страдания и ужас обстановки оно было гордо-прекрасно и сразу изобличало аристократку. Когда Лямберти заговорил с ней, она облила его гордым презрением. Это была пленница из свиты Шоммета, бывшая придворная дама, приставшая к вандейскому повстанческому движению после казни короля. Она безумно любила дофина, и, когда несчастный мальчик был отдан на перевоспитание сапожнику, убежала в стан повстанцев и мстила: она собственноручно выкалывала глаза булавкой от шляпы пленным республиканцам. Лямберти воспылал. Возможность воспользоваться ласками прекрасной аристократки смутила его, как смущала многих, у которых этими ласками иногда покупали себе жизнь «дамы из общества». Он вывел прекрасную ненавидящую его женщину из тюрьмы и поместил в своем доме. Оказалось, что эта дама особенная: свою жизнь она ценила ниже унижения пред политическим врагом. Лямберти, вместо ласк, встречал лишь одно презрение, и гордая аристократка несколько дней оставалась мимозой. А пылкий Лямберти горел все сильнее, и чувство его начинало принимать новую форму: чистого обожания, настоящей человеческой, а не звериной любви... И гордая раба превратилась в господина, а господин — в раба... Забыты «проклятые шуаны», забыта гильотина, забыты «интересы республики»... Ненавистная аристократка превратилась в божество, пред которым склонился страшный якобинец... А был он красавец, был молод и прекрасен...

— Я люблю тебя!.. Скажи мне свое имя!.. Она презрительно улыбалась и молча отрицательно качала своей златокудрой головкой.

— Я готов отдать за тебя жизнь... Убежим и пойдем навстречу счастью!..

— Если ты готов отдать за меня жизнь, то зачем же предлагаешь бежать?..

Она заговорила, наконец... эта гордая аристократка! Иногда она стала останавливать на нем долгий грустный взгляд и часто через стену среди ночи до Лямберти доносился чей-то глубокий затаенный вздох...

Враги донесли на Лямберти. Однажды ночью пришли в дом, чтобы арестовать и увести аристократку, укрытую «изменившим Республике» якобинцем... Он схватил саблю и не дал любимую женщину... Разве этим он не доказал, что любит ее больше жизни?..

И в эту ночь свершилось чудо: непримиримые враги стали любовниками. Наутро они были арестованы, но Лямберти вымолил у верных и суровых якобинцев три дня и три ночи, в течение которых любовники оставались неразлучными... И, быть может, в эти три дня и три ночи во всей несчастной Франции не было такого глубокого и полного счастия, как в доме Лямберти, который уже сторожила смерть... Оба были преданы казни...

Рассказ произвел впечатление. Все притихли, начали вздыхать, потупились. А потом отец Михаил вставил свое слово:

— У нас в Дядьковской один большевик из «советских» влюбился в казачку, а она была, конечно, кадетка и часто ходила в лазарет к корниловцам. Так вот тоже... Сразу все переменилось. И сам подобрел и перестал глумиться над ранеными и... других начал останавливать... И на прогулку в станицу стали пускать... Прямо изумительно... А раньше, бывало, придет и все разговоры, что «прикончить вас надо бы»... Налетел однажды большевистский разъезд, а в лазарете эта казачка была... Пошептала что-то ему, а он встал у двери и заявляет: «Только через труп мой перешагнете!..» Через любовь и милосердие вернулось.

Пессимисты, однако, испортили минутную идиллию:

— А в Кореновке, когда ее взяли большевики, случилось иначе. Похищенных из Дядьковки корниловцев дроздовцы успели увезти на Тихорецкую. Это так взбесило большевиков, что они ворвались в дом, в котором кормили обедом медицинский персонал лазарета, и домохозяина убили, а дочь его, 18-тилетнюю девушку, изнасиловали несколько матросов, и она, говорят, сошла с ума...

— А ведь матросы у большевиков — самые идейные, что ни на есть, коммунисты!

Оптимист не сдавался.

— Зачем вы собираете в людях только одно скверное и проходите мимо всего хорошего?.. А разве любовь к родине не сильнее смерти? Что бы там ни было, какая бы звериная жестокость ни проявлялась с обеих сторон, но мы видим, что идея побеждает самую смерть... Идут не только на смерть, а буквально на крестные муки... Разве факт сожжения на кострах — исключение? Ведь крестные муки теперь ждут каждого из Добровольческой армии, который останется на поле сражения неподобранным. И разве эта любовь к родине тоже не сильнее смерти?.. У большинства во всяком случае... А разве самый факт, что раненые, покинутые в Дядьковке, уцелели, не изумляет и не останавливает вашего внимания?..

И тут снова заговорил отец Михаил:

— Несколько раз их приговаривали к расстрелу... Жизнь их висела на волоске. Каждый раз спасал случай... Вот, например... Налетел отряд и под окнами лазарета — митинг: постановили всех расстрелять... Ходят по лазарету, готовы расправиться... Вошел священник со Святыми Дарами. Одни притихли, сняли шапки, другие хохочут над священником и шапок не снимают...

— Дайте мне исполнить последний долг христианский!.. Снимите шапки!.. Вы можете не верить в Бога и в таинство, но это — ваше дело... Отнимать предсмертное утешение у верующих нельзя...

Священник, припадая к постелям, начал исповедовать. Разбойники притихли. Произошел перелом. Стали гуськом выходить из лазарета, а под окошками стали перерешать:

— Пес с ними!.. И так издохнут...

Что-то еще теплилось у них в душах. Шевельнулась и совесть, и жалость, и мысли о смерти и Боге, видимо, забродили в головах...

— Вот видите, господа пессимисты!.. Кровавый туман заволок глаза и уши человека... Но он рассеется, и снова воскреснет в человеке и стыд, и совесть, и снова просияет образ и подобие Божие. Все минется, одна правда останется. А в конце концов, я снова повторю: любовь сильнее смерти, и она спасет нас и спасет нашу несчастную родину... Я верю в это!..

Донская волна. — 1918. — № 11. — С. 2-3



 

Поиск статей в системе OPAC-Global
 

Памятные даты на 2012 год
 
<Май 2012 г.>
ПнВтСрЧтПтСбВс
30123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031123
45678910

110 лет со дня рождения Елены Даниловны БЛИНОВОЙ (1902-1990), овощевода, Героя Социалистического Труда, уроженки хутора Старозолотовский ныне Константиновского района. Участник Великой Отечественной войны, отмечена орденом Красной Звезды, медалями «За оборону Кавказа», «За взятие Кенигсберга», «За боевые заслуги» (двумя). После войны вернулась в Донской плодоовощной совхоз Семикаракорского района. Возглавляемая ею бригада ежегодно получала высокие урожаи овощей. В Ростовской области был учреждён переходящий приз имени Е. Д. Блиновой для победителей соревнования среди коллективов овощеводческих бригад.

Герои Труда Дона. С. 168-169.


Яндекс.Метрика
© 2010 ГУК РО "Донская государственная публичная библиотека"
Все материалы данного сайта являются объектами авторского права (в том числе дизайн).
Запрещается копирование, распространение (в том числе путём копирования на другие
сайты и ресурсы в Интернете) или любое иное использование информации и объектов
без предварительного согласия правообладателя.
Тел.: (863) 264-93-69 Email: dspl-online@dermartology.ru

Сайт создан при финансовой поддержке Фонда имени Д. С. Лихачёва www.lfond.spb.ru Создание сайта: Линукс-центр "Прометей"