Донской временник  
 
Пропустить Навигационные Ссылки.

Пропустить Навигационные Ссылки.
Развернуть Донской край в целомДонской край в целом
Развернуть НаселениеНаселение
Власть. Управление
Развернуть Общественная жизньОбщественная жизнь
Развернуть Донское казачествоДонское казачество
Гражданская война (1918 - 1920)
Великая Отечественная война (1941 - 1945)
Развернуть Религия. ЦерковьРелигия. Церковь
Природа и сельское хозяйство
Промышленность
Транспорт
Предпринимательство. Благотворительность
Здравоохранение. Медицина
Развернуть Наука. ОбразованиеНаука. Образование
Развернуть Средства массовой информации. Книжное делоСредства массовой информации. Книжное дело
Развернуть КультураКультура
Языкознание. Фольклор
Развернуть Литературная жизньЛитературная жизнь
Развернуть ИскусствоИскусство
Рецензии


 

Литература Дона / Жизнь и творчество донских писателей

См. также о Виталии Сёмине:
Нас познакомил Борис Слуцкий (Из письма писателя Даниила Данина к Виктории Кононыхиной-Сёминой)
Сёмин В. Истинная жизнь - жизнь души

В. Левашов

ЧЕЛОВЕК НЕ ИЗ ТОЛПЫ

Виталий Николаевич Сёмин

Весной 1976 года я получил из «Нового мира» отзыв на свою первую повесть. Одобрительный в целом тон отзыва, как нередко в подобных случаях, таил меж строк кое-какие дипломатические условности, которые нуждались в расшифровке. Захотелось посоветоваться с человеком сведущим, искушённым, и я обратился к приятелю — литератору, бывавшему у Сёмина дома, с просьбой познакомить меня с писателем.

Имя Виталия Николаевича стояло для меня особняком. Роман «Нагрудный знак ОСТ» ещё не был напечатан, но хорошо помнились «Семеро в одном доме», «Женя и Валентина». Правда, в круг самых близких мне писателей Сёмин не входил, но я понимал, что это полпред ростовской литературы на всесоюзной арене, единственный, чьё имя в разговоре со мной сразу называли знакомые москвичи и ленинградцы. У Сёмина был ореол какой-то отъединённости. Его нельзя было представить себе на групповом фотоснимке и уж, подавно, в уличной ростовской толпе. То, что мы земляки, — даже это воспринималось с трудом. Может, потому что он был автором «Нового мира», а «нормальный» ростовский писатель, по моему тогдашнему убеждению, не мог иметь ничего общего с этим легендарным журналом.

В общем, перед встречей с Виталием Николаевичем я порядком волновался. Предстояло не просто знакомство, а как бы подъём на одну существенную ступеньку, причащение новому уровню.

Пришли мы вечером. Дверь открыл сам хозяин. Миновав полутёмную прихожую и комнату, оказались в его кабинете, освещённом неяркой настольной лампой. Сразу бросились в глаза три фотографии, слева в простенке возле высоких, до потолка, книжных полок: вверху, посредине, Солженицын, ниже, по краям — Цветаева и Ахматова. Примерно этот набор я и ожидал увидеть.

Приятель коротко представил меня и рассказал о цели нашего визита. Виталий Николаевич улыбнулся и пригласил сесть. Я протянул ему рецензию. Читал он внимательно и довольно долго; закончив, вернулся к первой странице.

— Да, — произнёс, наконец, не отрывая взгляда от листа бумаги, если не берут сразу плохо. Попробуйте, конечно, доработать... — Он сделал неопределённый жест рукой, после чего попытался произнести мою непроизносимую (по крайней мере, с первого раза) фамилию.

— Абра... Араб... [1] — у него вышла явная заминка. Потом всё же фамилия была произнесена с какой-то многозначительной интонацией. — Может, и э т о сыграло роль?

Он посмотрел на меня. Я понял, о чём идёт речь, но не стал ничего уточнять (кажется, уточнение требовалось), пожал плечами.

— Рукопись повести мы на всякий случай захватили с собой, — осторожно вставил приятель. У меня ёкнуло сердце.

— Нет-нет, — спокойно, хоть и чуть поспешно, возразил хозяин. — Всё в общем ясно.

Мне показалось, попроси я его прочесть мою повесть, он бы не отказал. Однако я знал, Сёмин не только «новомирский» автор, но и рецензент, так что в данном случае навязывать ему роль третейского судьи было не совсем тактично.

Подробности дальнейшего разговора во многом стёрлись из памяти. Отчётливо остались два момента.

Когда речь зашла о Трифонове, Виталий Николаевич уверенно сказал:

— Сейчас это писатель номер один.

Стал рассказывать об их недавней встрече и, словно бы между прочим, заметил, что Трифонов, при всей внешней замкнутости, поглощённости работой, придерживается совершенно опредёленной тактики поведения: присутствует на писательских собраниях, когда требуется, выступает с трибуны и вообще знает, как надо себя вести.

Говорил Виталий Николаевич об этом то ли со скрытым удивлением, то ли даже с оттенком лёгкой (самоироничной) зависти. Не исключено, в назидание нам, молодым. Во всяком случае, было ясно: сам Сёмин трифоновскими способностями в этом плане не обладает.

Потом коснулись его собственной работы. В. Н. показал небольшую свою книжку, если не ошибаюсь, из серии «Писатель и время». Это были очерки о строительстве КАМАЗа.

— То, во что вложено уж не так много души, издаётся, и хорошими тиражами, кормит. — Он усмехнулся, в голосе мелькнула горечь. — А другое, настоящее... — развёл руками.

Вслед за этим сообщил, что «Семеро» переведены на несколько европейских языков, а у нас книга вышла отдельным изданием только в Таллинне, по-эстонски. И ещё, что в «Новом мире» развалили набор его нового романа (это был «Нагрудный знак»), но шестьдесят процентов гонорара он всё-таки получил.

Говорил в основном он, мы слушали. Интонации речи были самые простые, будничные, несколько даже вяловатые. (Устал? — подумалось; на тумбе, у основания нижних полок, стояла пишущая машинка, из каретки торчал лист). С нами беседовал не учитель, не мастер — несколько более опытный коллега, набивший просто больше шишек, чем мы. Никаких откровений, никаких блестящих парадоксов, однако впечатление значительности оставалось. Может, в этом человеке и привлекала как раз внешне неброская, будничная манера держаться, невольно заставлявшая вспоминать об айсберге, скрытой его подводной части?

Не знаю, не мне судить. Об одном жалею: ни слова не записал тогда, после встречи с Виталием Николаевичем. По дороге домой мы с приятелем обсуждали новую повесть Трифонова: оба были горячими приверженцами его прозы, в ту пору подвергавшейся всевозможным нападкам, обвинениям в «бытовизме» и прочем. Мнение Сёмина полностью совпадало с нашим, и мы от души радовались...

На следующие день, помнится, я твердо решил, что дорабатывать вернувшуюся из журнала, повесть не стану, лучше напишу что-нибудь новое, что, если честно, до уровня «Нового мира» пока не дорос. Всё впереди. И впереди, Бог даст, ещё не одна встреча с Виталием Николаевичем, который при первом нашем общении как бы задал мне загадку. Да, ощущение значительности не потускнело, даже окрепло со временем, но... какая-то глубинная его боль наружу не проступила, я её даже не почувствовал: всего-то одна сорокаминутная беседа... «Жди, — говорил я себе. — Работай и не торопи время».

Я ошибался. Хотя можно ли было тогда предположить, что спустя всего два года мы с приятелем очутимся в тесном обшарпанном коридорчике здания «Молота», с дверью в небольшой зал, куда будут входить люди с неподвижными лицами и с цветами? Мы попали в этот коридорчик и, наверное, не решаясь сразу войти т у д а, присели на грубо сколоченные «кинотеатровские» кресла. Чувство утраты во мне понемногу вытесняла злость. Я даже испугался: откуда такое? Нелепая внезапная смерть в расцвете сил виделась победой тёмных сил. «Мы» и «они» — пожалуй, только сейчас твёрдо обозначилось для меня противостояние этих слишком, увы, общо иногда понимаемых символов. Стараясь, чтоб не вышло чересчур язвительно, я процедил:

— Председатель-то наш, сказывают, укатил в Кочетовскую, на рыбалку. Нашёл время!

Эти слова были бы, вероятно, уместны на излёте траурной церемонии, когда часть скорби уже выплеснута, растворена в безмолвном единении людской массы. Но сейчас... Приятель обжёг меня слепым взглядом:

— Да о чём ты?!..

И вдруг, сгорбясь, упрятав лицо в плотно сомкнутые ладони, затрясся в сдавленных рыданиях. В моём присутствии мужчины ещё никогда так не плакали. Было страшно. И — одиноко.

Потом, на траурном митинге, Аматуни говорил, что в последнее время общественная активность Виталия Николаевича Сёмина заметно возросла, он стал ближе к писательской организации. Все смотрели на тяжёлый закрытый гроб. Аматуни произносил фразы как-то немного растерянно, хоть и, было видно, искренно. Но всё равно, «Сёмин» и «организация» — это не совмещалось в сознании.

Не совместилось и по сей день.



 

Поиск статей в системе OPAC-Global
 

Памятные даты на 2012 год
 
<Май 2012 г.>
ПнВтСрЧтПтСбВс
30123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031123
45678910

125 лет со дня pождения Александpы Васильевны ДРЕЙЛИHГ (1887-1966), скульптоpа. В Ростове работала в основном в портретной и декоративной скульптуре. Среди её станковых работ - бюст Героя Советского Союза Г. Д. Рашутина и портрет писателя И. Д. Василенко.

Художники наpодов СССР. Т. 3. С. 458;
Рудницкая Ю. Художники Дона. С. 120-121.

1234

Яндекс.Метрика
© 2010 ГУК РО "Донская государственная публичная библиотека"
Все материалы данного сайта являются объектами авторского права (в том числе дизайн).
Запрещается копирование, распространение (в том числе путём копирования на другие
сайты и ресурсы в Интернете) или любое иное использование информации и объектов
без предварительного согласия правообладателя.
Тел.: (863) 264-93-69 Email: dspl-online@dermartology.ru

Сайт создан при финансовой поддержке Фонда имени Д. С. Лихачёва www.lfond.spb.ru Создание сайта: Линукс-центр "Прометей"