Донской временник  
 
Пропустить Навигационные Ссылки.

Пропустить Навигационные Ссылки.
Развернуть Донской край в целомДонской край в целом
Развернуть НаселениеНаселение
Власть. Управление
Развернуть Общественная жизньОбщественная жизнь
Развернуть Донское казачествоДонское казачество
Гражданская война (1918 - 1920)
Великая Отечественная война (1941 - 1945)
Развернуть Религия. ЦерковьРелигия. Церковь
Природа и сельское хозяйство
Промышленность
Транспорт
Предпринимательство. Благотворительность
Здравоохранение. Медицина
Развернуть Наука. ОбразованиеНаука. Образование
Развернуть Средства массовой информации. Книжное делоСредства массовой информации. Книжное дело
Развернуть КультураКультура
Языкознание. Фольклор
Развернуть Литературная жизньЛитературная жизнь
Развернуть ИскусствоИскусство
Рецензии


 

Донской край в целом
Родионово-Несветайский район Ростовской области
История станиц

Эмиль Александрович Соколский

ПИСАТЕЛЬ-НЕУДАЧНИК, ИЛИ ПОЕЗДКА В БОЛЬШУЮ КРЕПКУЮ

Слобода Большекрепинская Родионово-Несветайского района Ростовской области

Спустя три года после освобождения от крепостной зависимости, в 1844 г., Егор Михайлович Чехов из Воронежской губернии вместе с женой и младшим сыном Митрофаном переселился в Приазовье и вскоре устроился писцом в имение графа Ивана Матвеевича Платова, что в 70 верстах от Таганрога, в слободе Большая Крепкая. Грамотный, толковый, работящий, через некоторое время он уже был назначен управляющим. А потом по распоряжению графини Егор Михайлович переселился в деревню Княжая, по соседству, на должность управляющего имением ее дочери-княгини, изрядно запущенным, — поскольку ни князь, ни княгиня (получившая Княжую в приданое) жить там не пожелали.

О дедушке и бабушке, о барских землях на реке Крепкой братья Чеховы слышали много и часто от родителей. А потом и сами мальчики навещали деда. Целый день нужно было ехать на подводе донецкими степями, пересекая неглубокие балки, огибая невысокие холмы и курганы... Впечатления от поездок детской поры разбросаны по многим рассказам Антона Павловича Чехова, неторопливым, — пожалуй, даже замедленным, истомлённым, как путники, ленивые от разлитого по необозримым степным пространствам тягучего, неподвижного зноя.

«Когда я вспоминаю про эти балочки, шахты, Саур-могилу, рассказы про Зуя, Харцыза, генерала Иловайского, вспоминаю, как я ездил на волах в Криничку и в Крепкую графа Платова, то мне становится грустно и жаль, что в Таганроге нет беллетристов и что этот материал, милый и ценный, никому не нужен», — писал Чехов на родину в 1898 г. городскому голове Иорданову.

Сейчас Антон Павлович написал бы то же самое... Донецкие степи не потеряли своей неброской, непоказной прелести, и по-прежнему каждая балочка, каждый холм, каждая речка здесь хранит какую-то старинную тайну, до разгадки которой вроде до сих пор нет дела беллетристам...

Бывшие земельные владения Платова на реке Крепкой входят теперь в территорию Родионово-Несветайского района Ростовской области, это северо-восточнее Таганрога. Не такие уж и дальние окрестности Ростова-на-Дону — а кажутся глухим, малообжитым, Богом забытым краем. Дрянные дорогие, редко тревожимые машинами, негусто разбитые селения, разделённые щедрыми вёрстами тишины — мокрых луговин, лихо наваленных бугров, неровной, безудержно размашистой степи... И — диву даёшься! — внутрирайонные рейсовые автобусы с недавнего времени отменены. Без собственного транспорта в том краю непросто...

Меня всегда тянет в такие затерянные уголки, душе они подчас могут рассказать больше, нежели подробные детали биографии художника. И отношение к нему становится глубже и сокровенней. Конечно, надёжнее средства передвижения, чем собственная машина, нет в российском захолустье; однако — каждому свое. В том, чтобы проделать весь путь на машине, мне всегда виделось что-то журналистское, поверхностное, не всегда уместное, зависимое... Где, как не в тесном рейсовом, услышишь местные новости, неповторимый говор... Чем больше преднамеренного комфорта, тем хуже для познания, — так, во всяком случае, обстоит дело для меня... Но на сей раз я не устоял перед комфортом. Мой приятель Андрей Илюхин, влюблённый в природу (особенно во всевозможные реки и озера), предложил мне съездить на Крепкую: недаром приобрёл себе полгода назад новенькие «Жигули» — первую в своей жизни собственную машину. Тут-то я и упросил его проделать тридцатикилометровый полукруг против часовой стрелки — от слободы Родионово-Несветайской до слияния Крепкой и Тузлова, где стоит Большая Крепкая слобода, по-нынешнему — Большекрепинская. Конечно, лучше было бы — по-чеховски, на подводе, сколь угодно долго. Но времена переменились...

Про некоторые «степные» рассказы Чехова говорят: этот навеян поездкой на хутор к Селивановым, этот — в усадебку Кравцовых... Верно, да не совсем. Первые впечатления всегда самые сильные, они и задают душевный настрой, они и остаются на всю жизнь; а последующие — лишь дополняют и углубляют их. Селиванов и Кравцов случились потом. Сначала был дед.

Впервые Антон побывал у него в гостях в одиннадцатилетнем возрасте вместе со старшим братом Александром. Егор Михайлович уже почти год как жил на новом месте, в деревней Княжей, после длительной размолвки с графиней Анной Степановной Платовой, сместившей его с должности управляющего. Весну и лето Егор Михайлович провёл в Таганроге у сына Митрофана, а осенью графиня соблаговолила вернуть Чехова к его обязанностям, позволив занять дом дочери и зятя. В богатых господских комнатах деду и бабке пришлось не по душе, и они рядышком выстроили себе хату в две комнатки — так оно привычнее. Жизнь пошла прежним чередом: тёплое время года старики Чеховы проводили в Княжей, а по окончании полевых работ уезжали в слободу Твердохлебово под Богучар, к дочери Александре.

«Самые, однако, яркие и благоуханные впечатления юности Чехова связаны не с Таганрогом, а с деревней Княжей, где он проводил летние месяцы у своего деда, управляющего имением графини Платовой, — вспоминал товарищ Чехова Пётр Сергеенко. — Сами по себе поездки из города в деревню (около 60 вёрст), то на лошадях, то на волах, в течение нескольких дней, с ночлегами под бархатным небом Украины, на душистых коврах свежего сена, — уже одни такие поездки — без старших и без тягостной опеки — должны были вносить в свободолюбивую душу высокоодарённого мальчика целые гаммы новых впечатлений».

Насколько сильны были эти впечатления, можно судить по чеховским рассказам. Например, в «Красавицах» Антон Павлович с теплом описывает поездку с дедом из Большой Крепкой в Ростов, которая, по словам старожилов села Большие Салы, где жила пятнадцатилетняя «красавица» Марта, состоялась в 1877 г. Напрямую же о дедушкиной деревне Чехов говорил в письме к А. С. Суворину от 29 августа 1888 г.: «В детстве, живя у дедушки в имении гр. Платова, я по целым дням от зари до зари должен был просиживать около паровика и записывать пуды и фунты вымолоченного зерна; свистки, шипения и басовый волчкообразный звук, который издаётся паровиком в разгар работы, скрип колёс, ленивая походка волов, облака пыли, чёрные, потные лица полсотни человек — всё это врезалось в мою память как отче наш». Может быть, Чехов имел в виду другую свою поездку в Княжую — с матушкой и братьями в июле 1873-го... О пребывании у деда Антон Павлович вспоминал и в письме от 11-го марта 1886 г. к писателю-юмористу В. В. Билибину, сотруднику журнала «Осколки»:

«Ваша фамилия напоминает мне степной пожар. Когда-то во времена оны, будучи учеником V класса, я попал в имение графа Платова в Донской области. Управляющий этим имением Билибин, высокий брюнет, принял меня в гости и угостил обедом. (Помню суп засыпанный огурцами, начинёнными раковой фаршью.) После обеда, по свойственной всем гимназистам благоглупости, я, сытый и обласканный, запрыгал за спиной Билибина и показал ему язык, не соображая того, что он стоял перед зеркалом и видел мой фортель... Час спустя прибежали сказать, что горит степь... Билибин приказал подать коляску, и мы поехали... Не родственник ли он вам?»

Александр Павлович Чехов оставил живые, увлекательные, насыщенные анекдотическими деталями воспоминания о детстве своего знаменитого брата, главным героем которых невольно явился он сам. Их «назойливая литературность» иногда оставляет сомнение в точности рассказанного; но одно очевидно: Егора Михайловича любить было не за что. Грубоватый, мужиковатый, раздражительный, жадный до денег, мелочный, болезненно-экономный, к мужикам жестокий (хотя и сам-то из мужиков!) и рабски угодливый перед графиней... Даже приезд внуков не радовал его, а лишь давал повод ворчать и браниться. Сергеенко, правда, писал иное: «Приезд внуков всегда радовал гостеприимного старика», который «всячески баловал их, возил на беговых дрожках по полям». По части скупости с дедом могла поспорить бабушка Ефросинья Емельяновна.

Однако они жили не в бедности. И когда настали для семьи Павла Егоровича нелёгкие времена, его сыновей Ивана и Михаила отправили к дедушке в Княжую, чтобы, как потом вспоминал сам Михаил Павлович, «сократить количество едоков».

После смерти Ефросиньи Емельяновны Егор Михайлович не захотел доживать в одиночестве. Зимой 1878 г. он навестил родню в Таганроге, затем — в Москве и Калуге, и насовсем перебрался в Твердохлебово к дочери. На следующий год его не стало.

Не стало и платовских усадеб... И, кажется, время там остановилось, и какие события ни происходили — им не суждено было оживить этот укромный угол донской земли. Вот и дорога на Плато-Ивановку разбита настолько, что наша машина двигалась, наверное, ненамного быстрее телеги Егора Михайловича. Нас было трое — я, Игорь и его младшая дочь. Разойдясь с первой женой, Олесю он старательно опекал, и сейчас хотел, уединившись где-нибудь на природе, вразумить её и отвратить от необдуманного «романтического» шага: в шестнадцать лет чего не начудишь... А пока попросил меня рассказать о Егоре Михайловиче: как встретил внуков? Как мужики к нему относились? Игорь-то слышал эту историю от меня не раз, и я знал, что стараться нужно для Олеси. И, сославшись на впечатления Александра Павловича Чехова, в ту пору — подростка, я начал:

— В глазах бабушки Ефросиньи Саша и Антоша прочли досаду: мол, чёрт принёс! К борщу опоздали, — сказала, — если хотите, голубей подадут. Дворовая девчонка пожарила им двух хилых голубей и дала по ломтю хлеба. Дед кормил не лучше: хлеб, чай; ну, бабка ещё давала по горшку молока и всё тех же голубей. А внуки-то думали, что им обрадуются, пригреют их, накормят... Теперь только и мечтали: скорей бы домой. Пошли на речку — бабы бельё полощут; увидели ребят, заулыбались, завели разговор; а как узнали, что те к деду Егору приехали, вмиг переменились: ледяное молчание, отвернулись, только и сказала одна: идите своей дорогой... В деревне дети о деде не услышали ни одного доброго слова. Все его ненавидели! Однажды Егор Михайлович возвращался вечером домой. Кто-то поперёк дорожки натянул бечеву; дед упал, на него натянули мешок с мукой, связали, так и валялся, пока его не обнаружила Ефросинья Емельяновна. В другой раз, тоже исподтишка, вымазали голову смолой и вываляли в перьях; бабка потом долго скоблила — не могла смолу отскоблить...

В таком духе я рассказывал ещё минут пять. Андрей с подчёркнутым вниманием дослушал и, довольный, по-учительски, обратился к дочери:

— Скажи, мне, Олеся, что ты поняла из всего услышанного?

Олеся, тихая, скованная и ни разу не читавшая Чехова, старательно искала ответ:

— Я поняла... что дедушка был... жадный. Ну, ещё... жестокий. Внуков не любил.

Большего она сказать не могла, тогда Игорь обратился ко мне:

— Кто такой Александр Чехов? Чем он занимался? Он писатель?

— Да не то, чтобы писатель... Скорее, очеркист, публицист. Писал о чём угодно: о пожарном деле, о фотографии, психбольных, о пьянстве, даже ездил по островам Финского залива — присматривал место для колонии алкоголиков... Михаил Павлович Чехов вспоминал об Александре, что он страдал запоями, и в эти периоды особенно много писал; а потом сам же страдал от своих писаний... Ещё и рассказы, и романы пробовал сочинять ― в основном, на потребу публике.

— Значит — он был писателем-неудачником? — не унимался Андрей.

— Можно сказать, так...

Андрей торжествующе повернулся к дочери, случайно выехав на встречную полосу; впрочем, за всю дорогу мы не увидели почти ни одного автомобиля; да и всё было сейчас не важно, кроме вывода, который должна была усвоить Олеся:

— Во-первых, в деревне не могли так плохо кормить, тем более, родных детишек. Не верю! Во-вторых, бабы, которые полоскали бельё, не стали бы испытывать озлобление к детям, которые приехали в гости к деспоту, — они ведь понимают, что дети не виноваты. И, в-третьих, Александр Павлович поступил подло. Он предал свою родню. Смешал её с грязью. Каков бы ни был дед — хоть в десять раз хуже — он не должен был выставлять его на посмешище, смаковать его недостатки и пороки. Он мог бы обсуждать деда в своей семье, он мог бы рассказать о нём лучшим друзьям, — но только не выставлять на широкое обозрение: читайте, смейтесь, смотрите, каким чучелом был дед... Порочат свои корни только мелкие, бездарные люди. Не мог взять дарованием — брал дешёвыми приёмами, правильно: на потребу публике! Чтобы хоть как-то привлечь внимание к себе! Да и к Антону Павловичу примазался: чтобы на нём заработать известность! Заметь, Олеся: Антоша у него в рассказе где-то в тени, он почти рта не раскрывает: недоумок какой-то! А в результате — из кого получился великий писатель?

Возразить нечего... Я даже и не сказал, что в конце рассказа Александр Павлович риторически вопрошает себя: может быть, и не такими они были, дед и бабка, какими я их обрисовал? И сам ответил: «да они и на самом деле были лучше...» Слукавил Александр Чехов — не оправдался!

А за окнами лениво двигались голые поля, редкие древние курганы, и всё никак не приближались бугорки вдали, обещающие сменить, наконец, однообразный пейзаж... Мы и не заметили сразу, как под нами развернулась глубокая долина, которую преграждала непрерывная гряда холмов, то тут, то там разделённая балками; эти балки придавали холмам уютную упорядоченность и особую таинственность — ту, которую особенно остро ощущаешь в детстве, когда хочешь открыть неизведанные земли за семью морями; тогда и бугор кажется горой, и балка — ущельем.

Этого простора нам показалось слишком много на троих, слишком хорош он был даже для такого долгого и нескорого пути. И мы не могли оторваться от дивной картины — которая потому и появилась неожиданно, чтобы удивить, загипнотизировать, — пока не подпрыгнули на кочке.

— Мать честная! — Андрей с неодобрительным удивлением взглянул на дорогу. — Асфальт кончился. Бедная моя машина...

Грунтовка с ухабами медленно съезжала к деревеньке, которая одной улицей вытягивалась вдоль ещё невидимой, но угадываемой по зарослям тростника речке Крепкой. А справа от дороги опрокидывался обширный яблоневый сад — не иначе потомок платовского.

Где, как не здесь, могли стоять барский дом, конюшня, амбар, колодец с журавлём и голубятня на столбах, где как не здесь, был «небольшой тенистый и сравнительно небольшой садик, спускавшийся к речке». Сама слобода спряталась где-то в овраге», — писал о Княжей Александр Павлович. Если смотреть отсюда, действительно, оно так. Только слобода нынче носит исконное название — Плато-Ивановка.

«Журнал войсковой канцелярии» за 1805 г. сообщал, что Плато-Ивановка «основана около 1797 г. генерал-майором М. И. Платовым, с населением 15 душ крестьян в отдел для своего сына старшины Ивана Платова». О Матвее Ивановиче Платове хорошо известно как об атамане войска Донского и основателе последней по времени казачьей столицы — Новочеркасска. Меньше — об Иване Матвеевиче, участнике Отечественной войны 1812 г., наследнике отцовских имений в Екатеринославской губернии. Иван Платов был уволен со службы в 1820 г. по состоянию здоровья: однажды на охоте зацепил за ветку курок ружья — и выстрел повредил глаз и щёку. Платов стал редко показываться в светском обществе и много времени проводил в своих имениях, откуда иногда выписывал домашний скот в дар неимущим казакам.

Александр Чехов, говоря о своём первом знакомстве с имением на Крепкой, называет графиню Анну Степановну вдовой. Давно уже установлено, что тот его приезд с Антошей относится к лету 1871 г. Но, согласно документам, И. М. Платов умер в 1874 г. Значит — очередная путаница Александра Павловича? Впрочем, вдова в усадьбе в тот год была: дочь Ивана Матвеевича и Анны Степановны Марфа, владелица Княжей, носившая фамилию мужа — покойного князя Дмитрия Григорьевича Голицына.

Плато-ивановская улица показалась нам длинной только, наверное, потому, что ехать по ней пришлось осторожно: увы, дорога ничуть не стала лучше, и машину трясло. Всматриваясь в мирные, сонные, похожие друг на друга домики, я не заметил ничего примечательного, кроме «запорожской» хаты (козырёк крыши с резным карнизом опирается на столбы открытой галереи, приподнятой на фундаменте); такая же хата стояла за рекой — только заброшенная, пустая, в окружении какой-то дикой поросли. Последняя платовская старина, — напоминание о традициях первых украинцев-переселенцев... А где стояла некогда Успенская церковь, нам не смог сказать никто из здешних стариков.

Здесь, в Плато-Ивановке, Крепкая предстала во всей красе — бирюзовая от солнца, неторопливо-полноводная, чистая и неглубокая, если судить по свечению стелющихся по дну водорослей. Тростник, заботливо укрывавший берега, будто бы сдерживал размах реки, успокаивал её и сам направлял в необъятные поля. Селение продолжалось и по правобережью — пожалуй, основная его часть, более оживлённая и современная, и вдруг окончилось открытым полем, — будто Плато-Ивановка была недоразумением, нарушением прав природы, которой предопределено было царствовать здесь в тишине и безлюдьи, безгранично и вечно.

Дорога из насыпанного белого камня всё ближе и ближе подбиралась к высоким буграм, утыканным молодыми сосенками, и яростно дымила из-под нашей машины густой молочно-серой пылью. У подножья над речным обрывом мы остановились оглядеться.

На дорогу напирали крутые склоны холма, за нижней террасой взбирались на вершину весёлые сосенки; под нами выглядывали не успевшие спрятаться в камышах зеркальные речные лужицы, чуть дальше синела неподвижная заводь, открытая широкому плоскому лугу. А за рекой во все стороны разворачивалась молодо, светло зеленеющая степь, будто она сотворена только сейчас, и светились кое-где, как небывалые лампы, которые забыли утром выключить, редкие острова цветущего терновника. Ближе к горизонту непонятно откуда и куда протягивалась цепочка деревьев. Позади нас выстраивалась высокая гряда в складках балок, в которых декоративно белели и розовели узнаваемые коврики терновника; и робко выглядывала за низкими деревцами Плато-Ивановка. А впереди, нацелившись на гребень горы, покрытой густым сосновым лесом, ровно убегала серая дорога. Там, за гребнем, перегородившим горизонт, Большая Крепкая слобода; по этой дороге Саша и Антоша тайно бежали от деда в надежде оттуда с оказией вернуться домой, в Таганрог.

— Олеся, а ты не разочарована, что сюда приехала? — с явным любопытством обратился Андрей к дочери.

— Александру Павловичу эти места показались тоскливыми, — предупредил я Олесю. — Хотел «землю обетованную» увидеть.

— Пока что... всё очень красиво, — как слегка осмелевшая школьница, ответила Олеся. И на всякий случай добавила: — Может, дальше будет хуже?

Большая Крепкая появилась далеко не сразу; и появившись, долго медлила принять вид крупного селения: всё строились и строились друг за другом однообразные белёные домики, всё брели, один за другим, табуны коров, будто мы заехали на какую-то здоровенную ферму; куда-то в сторону завернула река, а справа шапками высились высокие бугры: так и прошли они караваном по всей слободе.

Она родилась на свет тоже благодаря Матвею Ивановичу Платову, и впервые упоминается в документах за 1799 год в связи с постройкой деревянного молитвенного дома — на средства того же Платова. Спустя тринадцать лет в слободе встала каменная Покровская церковь, в которой служил отец Андрей Васильевич Китайский. Здесь, в Большой Крепкой, в доме священника, 10 августа 1855 года, как вспоминает Михаил Павлович Чехов, Евгения Яковлевна «разрешилась от бремени первенцем — сыном Александром», Александром Павловичем Чеховым.

Мне рассказывали местное предание: в основание фундамента церкви были забиты дубовые столбы, поскольку трижды она уходила под землю. И ещё служил при ней звонарь, мастер вызванивать на колоколах гопак, на радость слободским танцорам... Церковь разобрали перед войной, и её последний священник отец Иван устроился в школу учителем труда. Школа располагалась в старинном доме с шестиколонным портиком. Это и был... платовский дом, впоследствии проданный барыней разбогатевшему крестьянину Григорию Ивановичу Мазаеву.

О Мазаевых в своём документальном рассказе «Слобода Крепкая» писал известный на Дону писатель Виталий Закруткин. «Дей Иванович Мазаев и его сыновья, братья и племянники носились по степи в фордовских автомобилях, травили зайцев борзыми и били по щекам Безусов и Ляшенок, Чепусовых и Затуливетровых (Закруткин называет имена первопоселенцев слободы). ...Однажды, в 1918 году, ворвался в слободу Крепкую карательный отряд белых под командой есаула Белецкого и Гаврилы Мазаева. Запороли тогда шомполами четырнадцать крепинцев, да на площади возле церкви повесили четырёх партизан... Заодно с ними Гаврила Мазаев повесил и своего родного брата Ивана Мазаева, который за день до этого, помолясь богу, предложил отдать все деньги и недвижимое имущество трудовому народу». Чем мог бы подтвердить эти слова Закруткин, уже не узнать: он давно почил...

После войны пострадавший от оккупации дом пошёл на камень для строительства райкома партии.

Однако слобода оживилась: улочки расходились вправо и влево, затенённые абрикосами, акациями, пирамидальными тополями. Стало меньше коров — больше людей; вот слева школа и дом для учителей (место, где стоял барский особняк), справа большой сквер; за акациями и ольхой сквозила огромной высоты стела в память о погибших в Великую Отечественную войну: там свыше ста лет украшала слободу Покровская церковь... Ничего, ничего не осталось от платовской усадьбы, от чеховского времени, только ландшафт...

За Большой Крепкой дорога сошла в долину реки Тузлов, только-только принявшей в себя воды Крепкой. Возвращаться домой будет не скучно: вон, снова, далеко справа, приближаются цепи холмов, не менее заманчивых и таинственных, чем на Крепкой...

«Ни одной красивой чёрточки, ни одного красивого выступа, на котором мог бы отдохнуть глаз; кругом — бесконечные поля», — вспомнил я слова Александра Чехова об окрестностях платовских владений. И уже без колебаний согласился с Андреем: да ведь, действительно, кроме своего «я» Александра Павловича ничего всерьёз не занимало; через своё «я», он не смог разглядеть ни людей, ни природы!

А что же писал Антон Павлович, какие воспоминания остались у него от поездок к дедушке? — спросил я себя, следуя логике Андрея. Ответ же знал наизусть, он содержался в письме Чехова к Иорданову: «Это фантастический край. Донецкую степь я люблю и когда-то чувствовал себя в ней как дома, и знал там каждую балочку»...

Всё правильно: Александр Павлович Чехов — писатель-неудачник. Для того, чтобы стать настоящим писателем, требуется иное зрение.



 

Поиск статей в системе OPAC-Global
 

Памятные даты на 2012 год
 
<Апрель 2012 г.>
ПнВтСрЧтПтСбВс
2627282930311
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30123456

90 лет со дня pождения Ильи Маpковича ХАШХАЯHА (1922–1995), художника, уpоженца села Большие Салы Мясниковского pайона. Темы его твоpчества - pодной кpай, казачество, история, традиции, быт донских армян. Работал в твоpческой гpуппе pостовских художников «Hа pодине Шолохова». Среди его картин «Хутор Костомарово», «Зима в станице Еланской», «Осенние туманы», «У хутора Лебяжий». Картины Хашхаяна хранятся в Ростовском областном музее изобразительных искусств, в Таганрогской картинной галерее, в Азовском музее краеведения.

Скопцова Г. С. Из века в век. С. 213, 215;
Илья Маркович Хашхаян. Живопись : каталог выставки / авт. ст. В. Рязанов. Ростов н/Д, 1992. [26 с.];
Егоpов H. Наследство // Приаз. край. 1996. 28 маpта. С. 11;
Самойлова Ю. Художник, котоpый увидел // Город N. 1996. 10-16 июля. С. 12;
Рязанов В. Ощущение жизни // Заря (Мясник. р-н). 1993. 2 окт. С. 7.


Яндекс.Метрика
© 2010 ГУК РО "Донская государственная публичная библиотека"
Все материалы данного сайта являются объектами авторского права (в том числе дизайн).
Запрещается копирование, распространение (в том числе путём копирования на другие
сайты и ресурсы в Интернете) или любое иное использование информации и объектов
без предварительного согласия правообладателя.
Тел.: (863) 264-93-69 Email: dspl-online@dermartology.ru

Сайт создан при финансовой поддержке Фонда имени Д. С. Лихачёва www.lfond.spb.ru Создание сайта: Линукс-центр "Прометей"