Донской временник  
 
Пропустить Навигационные Ссылки.

Пропустить Навигационные Ссылки.
Развернуть Донской край в целомДонской край в целом
Развернуть НаселениеНаселение
Власть. Управление
Развернуть Общественная жизньОбщественная жизнь
Развернуть Донское казачествоДонское казачество
Гражданская война (1918 - 1920)
Великая Отечественная война (1941 - 1945)
Развернуть Религия. ЦерковьРелигия. Церковь
Природа и сельское хозяйство
Промышленность
Транспорт
Предпринимательство. Благотворительность
Здравоохранение. Медицина
Развернуть Наука. ОбразованиеНаука. Образование
Развернуть Средства массовой информации. Книжное делоСредства массовой информации. Книжное дело
Развернуть КультураКультура
Языкознание. Фольклор
Развернуть Литературная жизньЛитературная жизнь
Развернуть ИскусствоИскусство
Рецензии


 

Донской край в целом / Азовский район Ростовской области / История населенных пунктов

См. также: Часть 1

Эмиль Александрович Сокольский

ПОРТ-КАТОН

Часть 2

Экономия Туркина

В селе Семибалки, справа от дороги из Азова в Порт-Катон, нельзя не приметить интересное кирпичное строение, поставленное на крепкий фундамент, — побеленное, с изломанной линией карниза на фасаде, с нехитрыми башенками-дымоходами, с волнистым фризом посредине. Тройные окна (каждую тройку объединяла широкая дуга наличника) дополняют его удивительное сходство с провинциальным железнодорожным вокзалом. Мне-то ясно было: дом остался от Шабельских. Но для чего он предназначен? Однажды я и поехал в Семибалки за ответом.

С погодой не повезло. В дороге грянул затяжной ливень; он будто стремился поскорее излиться, не давая себе передышки. Однако скоро я понял, что дождь никуда вовсе и не спешил — лишь утверждал свою власть, никого не выпуская на улицу.

Старинное здание ныне занимал магазин смешанных товаров. Продавщица подробно рассказала дорогу к «дому Туркина» (так называют в селе барский дом): наискосок по школьному двору, мимо школы, детсада, и по центральной до второго поворота.

Широкая улица, над которой, шурша дождем, колыхались пирамидальные тополя, была очень похожа на улицы и старого, и нового Маргаритова: все те же, далеко отступившие от дороги нескончаемые дома со ставнями, рядом с которыми насадили акации. Что ж, ведь и основано село в одно время с ними. Отличалось оно только обрывистыми берегами: их прорезали семь глубоких балок — по ним и назвали сначала урочище, потом и село.

Возникло оно у рыбного завода — вероятно, благодаря Мануилу Блазо, который перевел сюда крестьян из центральных российских губерний. Потом Семи-Балки с прилегающими землями Черкасовой Пустоши купил у потомков Блазо Павел Васильевич Шабельский. Его сын Катон Павлович в 1829-1830 годах поселил здесь свыше 200 душ крестьян из деревни Ушаковка Орловской губернии. А в 1863 году наследник семибалковской усадьбы полковник гвардии Николай Катонович Шабельский перевез сюда из-под Николаевки — другого своего имения, что ближе к Ейскому лиману, — тринадцать семей, уроженцев Харьковской губернии. В конце XIX века газета «Таганрогский вестник», рассказывая о Семи-Балках («широкие улицы», «чистенькие домики»), отмечала: «Прекрасно устроенная и содержимая усадьба помещика с ея причудливыми постройками, дополняет красоту села» [15]. Сам помещик бывал в усадьбе редко, доверив уход за нею своему арендатору, владельцу рыбного завода Туркину. И впоследствии, когда Семибалки перешли от Николая Катоновича к его сыну Павлу, роль управляющего исполнял Владимир Михайлович Туркин. Он же и обеспечивал крестьян хорошим заработком. Рыбаки в марте брали на заводе снасти в кредит, а в октябре сдавали улов по заранее оговоренной цене; зимой же промышляли для самих себя. Катера увозили товар в Таганрог, и завод получал высокую прибыль.

Однако не рыба, красная и белая, а хлеб определяли значение Семибалок. Свыше сотни каботажных судов и паровых барж из Таганрога подходили в период навигации к Семибалкам, чтобы загрузиться зерном, которое к ним подвозили на баркасах местные рабочие под наблюдением таможенного досмотрщика (тот вел учет груза и, согласно учету, таможня взыскивала с купцов сбор в пользу Таганрога). Зерно переправлялось в Германию и Грецию; не случайно инвентарь у Туркина был немецкий и греческий. Заработок «баркасники» получали достаточный, чтобы вдосталь погулять в трактире. О пристрастии рабочего люда к «хлебному вину», то есть водке, писали многие газеты того времени. Семибалки не отставали: сельский староста Петренко на вопрос известного донского краеведа Харитона Ивановича Попова о местных традициях и достопримечательностях отвечал, что «напитки употребляются днем и ночью в большом приеме до бесчувствия, пьют исключительно хлебное вино, это самый в данное время излюбленный и модный напиток, который употребляется безвременно при всяких благоприятных событиях, и последствия этого употребления отражаются на значительно печальных результатах» [16].

Кроме трактира, в селе имелись две торговые лавки и два постоялых двора с комнатами для приезжих (комнаты заполнялись, в основном, зимой, когда по замерзшему заливу многие шли в Семибалки на рыбную ловлю). В 1861 году по инициативе мирового посредника Павла Михайловича Хоментовского (владельца имения Захарьевка на левой стороне реки Кагальник) в селе открылась школа, в 1900-м появилась вторая, церковно-приходская (тот самый, примеченный мною дом у дороги, где я безуспешно пережидал дождь). И, конечно, стояла церковь — во имя Николая Угодника. Первая, деревянная, на каменном фундаменте, была построена еще Марией Блазо в 1797 г., а эта, каменная, на деньги вдовы коллежского асессора Глафиры Григорьевны Сарандинаки, в 1882-м, старую же разобрали и продали в хутор Головатый (село Головатовка).

Помимо рыбного завода, в Семибалках работали пять мельниц и маслобойня. В 1903 г. сельское общество обратилось в крестьянский поземельный банк сначала с просьбой о приобретении 900 десятин у соседнего помещика Николая Савельевича Метелева в селе Павло-Очаковка, а спустя три года — и 1000 с лишним десятин у генерал-майора Павла Николаевича Шабельского в Черкасовой пустоши. Просьбу уважили.

В 1912 году в селе открыли одноклассную школу, немногим позже — двухклассное училище, построенное Туркиным.

Главный дом усадьбы-экономии арендатора стоял спиной к саду, сад вытягивался над морским обрывом, под которым прятался рыбный завод; напротив фасада дома располагались кухни: в одной пекли белый хлеб, для хозяев, в другой — черный, для рабочих. В стороне можно было видеть длинные конюшни, сараи для коров и свиней; в некотором отдалении от моря — каретники, скотные базы, два хлебных амбара и контору управляющего (последние — рядом с теперешним Домом культуры). Грянул 1917 год, уже и Шабельских след давно простыл, а Туркин все жил здесь барином — однако, «свойским» барином: и женился-то на прислужнице, молодой и красивой крестьянке Анне Сердюк. В 24-м Туркина раскулачили, супругов угнали в ссылку. Старожилы рассказывали: Туркин появился в селе примерно в 1933 году, когда ему было около семидесяти, и вскоре его расстреляли… А потом разломали все хозяйственные постройки, в 37-м разобрали церковь, кресты свезли трактором на кладбище; на месте церкви — самом высоком в селе! — устроили стадион. Почему-то не тронули караулку…

Барский дом, который прозвали в народе «домом Туркина», так же удивительно сохранился, как и маргаритовский. Он старейший в Семибалках — стоит с 1879 года! (Эта дата все же нуждается в проверке). До 1956 года в нем проходили богослужения, после его сделали колхозным складом, и, когда хозяйство стало называться совхозом «Приморский», приспособили под главную контору. Теперь же вместо «совхоз» пишут «сельскохозяйственно-производственный комплекс», или СПК.

…Свежевыкрашенный в кремовый цвет, дом Туркина скрывался справа за высокими размашистыми тополями. На первом же плане выделялась крупная прямоугольная башня со сглаженными углами, глухая, если не считать трех-четырех окошек, — отсутствующие заменялись «ложными окнами», их так же обводили наличники с полукруглым завершением; и к башне этой будто был приставлен весь сложный корпус дома. Наиболее эффектно выглядел фасад: двухъярусная галерея, разделенная столбами-колоннами (на первом этаже они соединялись четырьмя арками), примыкала к правому крылу с полукруглой крышей, характерной для небольших провинциальных церквей. Вход отмечало парадное трехступенчатое крыльцо; задняя стена весело глядела на заснеженный сквер тесными оконцами, напоминая обсерваторию — наверное, не в последнюю очередь потому, что к дому крепилась высоченная антенна. Он больше походил на замок, современный маргаритовскому, — важный, казенный и суховатый при всей его причудливости.

…Через полгода, в январе, снежным нехолодным утром я снова навестил здание бывшей церковно-приходской школы — то есть магазин. Продавщица признала, что когда-то видела меня. — «Летом, — напомнил я, — про дом Туркина еще спрашивал. А сейчас в библиотеку собираюсь зайти: работает она у вас?» — «Работает! — и продавщица обнадежила еще больше: — Там есть и про историю села, я читала — интересно! Это все Валентина Сергеевна собирала, записывала. Она у нас человек необычный; заходит ко мне в магазин — и, я слышу, даже говорит по-особому — правильно, грамотно как-то, мы, сельские, так не говорим».

Библиотека, в которой, возможно, хранились еще какие-нибудь сведения о туркинской экономии, открывалась в два: было достаточно времени для прогулки. Теперь, зимой, сквозь лихо раскинутые вверх стволы тополей, замок проявился в полном объеме, и я невольно отметил, что башня его, плотная и грузноватая, до странности напоминает водонапорную. За домом лежал заснеженный сквер, ограниченный справа тесной аллеей кустистых желтых акаций, почти сомкнувших верхушки. За сквером был обрыв, а за ним — Таганрогский залив, по которому в эту пору давным-давно ходили в Семибалки окрестные рыбаки.

Азовское море зимой — заснеженная пустыня, «белое безмолвие»: идеально гладкая равнина, тонущая в далеком бледном тумане… Оно завораживает, как все величественно-необьятное, заколдованное в своем оглушительном молчании, в своей неземной пустынности.

Однако где-то на краю света, в недоступной дали, как бы наугад, но со странной целеустремленностью, еле двигались две точки (пока я не всмотрелся — они казались неподвижными), причем одна перемещалась быстрее другой. Я догадался: рыбак с собакой. Немного позже различил на горизонте и другие две-три точки — которые будто застыли на месте, но, тем не менее, неудержимо растворялись в белесой дымке. Полная тишина придавала всему этому характер бессмысленности. А спустя несколько минут передо мной возникла картина даже какая-то сюрреалистическая: с преувеличенной громкостью тарахтя мотором, по дну соседней глубокой балки примчался к морю мотоцикл с коляской, с разбегу заехал на лед, сделал несколько круговых виражей – и… покатил строгим курсом на горизонт. Я следил, как все замедленнее становится его ход, как, теряя очертания, все быстрее он обращается в точку, как неотвратимо гаснет звук мотора, и ждал: вот-вот развернется, одумается, нет — так и пропал за потусторонней пеленой.

За балкой откуда-то со двора, словно в микрофон, закрякали утки, раскидывая эхо по всему берегу.

Я и сам направился в море. Обрывы выстроились в сплошную линию, встал в полный рост выразительный замок, и тогда-то, в произвольно выбранной точке пустыни, на льду мелкого залива, промерзшего до самого дна, я разложил скромный обед, которым запасся, памятуя, что трактира в Семибалках уж нет… Но в чем-то сельские традиции я мог поддержать, и поддержал: к бутербродам приложил бутылку «хлебного вина». Правда, пришлось проявить непоследовательность — не доводить себя «до бесчувствия»: нужно было еще навестить библиотеку.

Она занимала обширную комнату в школьном здании. Вместо Валентины Сергеевны — молодая сотрудница Ольга Ивановна. Узнав, зачем я приехал, она оживилась: «Пойдемте к Валентине Сергеевне — она сегодня дома. Я столько не расскажу, сколько она сможет рассказать!». Взяв краеведческую папку, закрыв библиотеку, Ольга повела меня на Студенческую улицу — тем же, известным мне путем: улица Ленина, второй поворот направо… Зашли в угловой магазин, где я хотел купить коробку конфет — продавщица изобразила изумление: «Оля, где ты себе такого кавалера шикарного нашла?» — «У нас тут все примечают, — шепнула потом Ольга, — кто с кем прошел, кто куда зашел, — все на виду! — И о Валентине Сергеевне наспех рассказала: — Она — человек активный, по ее инициативе и хор в селе создан, и молельный дом открыт»…

Валентина Сергеевна, представительная сероглазая женщина лет пятидесяти, пригласила нас в дом, усадила за стол, пошурудила на кухне в поисках кастрюли с картофельным соусом, — и все быстро, деловито, сдержанно. То, о чем было записано в краеведческом альбоме, она знала назубок: сама много лет занималась поисками материалов по селу.

— Жила у нас Татьяна Ананьевна Глушенко, она четвертого года рождения; вспоминала, как шестнадцатилетней нянчила сына Туркина, Сергея, он примерно в двадцатом году родился. Она всю обстановку в доме Туркина помнила; говорила, что жил он скромно: в спальне, например, лишь кровать, стул и столик с графином стояли. Анна Степановна Сердюк в ссылке вышла замуж вторично за Григория Дворецкого, родила сыновей Феликса и Стаса, и дочь Инну, все они потом вернулись в наши края. А у Туркина было два брата и три сестры, жили в Таганроге.

Валентина Сергеевна рассказывала, а я краем глаза просматривал записи в альбоме. И вдруг прочитал: украинцы, которых Шабельский перевез из Николаевки, носили фамилии Луценко, Петренко, Майборода, Лесниченко, Ткаченко… А ведь Валентина Сергеевна по мужу — Лесниченко, и вот рядом, сам муж, Борис Васильевич, неторопливый, спокойный, немногословный, чем-то похожий на супругу. Значит, и сейчас я переживаю исторический момент! Тогда и уезжать можно с чистой душой: историей сегодня я подышал достаточно.

Выходной у Глафиры

Не единожды я раскрывал карту, смотрел на участок берега от Ейского лимана до Порт-Катона, и раздумывал: каким образом лучше добираться в те места? Способов всего два. Первый — из Порт-Катона — полями или берегом моря, совершенно безлюдными, если не считать хуторка Молчановка на полпути. Второй — через станицу Старощербиновскую (и Глафировка, и Шабельское в Щербиновском районе Краснодарского края).

Второй вариант оказался и потому хорош, что я познакомился со Старощербиновской станицей и подивился, как много в ней старины, не в пример соседним кубанским станицам Староминской и Кущевской! Старины этой хватило бы на уездный город: ансамбль зданий братьев Крикунов, дома казаков Ярошевича и Мальцева, помещиков Чамрая и Мотылевича, четыре училища, церковно-приходская школа, ссудо-сберегательное товарищество, мельница… Станица-заповедник, на котором она стоит, заросла тростником…

Автобусов на Шабельское в расписании значилось два, что было мне на руку: на первом, раннем, приеду в Глафировку, второй подбросит до Шабельского.

С ейской трассы автобус свернул совсем скоро и направился к плотине. Ейский лиман, и здесь полностью скрытый тростником, курился утренними испарениями; мы ехали словно среди северных болот. За плотиной появилось большое село Ейское Укрепление, оно выглядело чистым и уютным, как и следующая за ним Николаевка. Еще с десяток километров полей — и Глафировка: цветник перед правлением какого-то хозяйства.

В станичном музее мне говорили, что есть музей и в Глафировке, интересный и богатый, имя его хранителя Николай Иванович Новак. Но искать Новака в восемь утра все-таки рановато, лучше пока осмотреть село, выйти к морю.

Такого я еще ни в одном селе не видел… Улица, широкая, как бульвар, вся посыпанная ракушечной крошкой, демонстрировала собой идеальную чистоту; некоторые хозяйки заботливо подметали вдоль своих заборчиков – скорее, по ежедневной привычке, нежели по необходимости. И дворы прибранные, все в цветах и винограде. И улица — будто один, общий двор: посреди нее свободно, как в чьем-то саду, разбили длинные клумбы с маками и дельфиниумом. А деревьев насадили! — не только обычные здесь акации и вишни, но и туи, каштаны, ясени, тополя…

Соседние улицы поуже, потесней, уже без того раздолья цветников — но так же безупречно чисты, укромны, притягательны. Над крутым обрывом, с которого хорошо виднелись далекие домики Ейска по ту сторону лимана и остров Ейская Коса в открытом море, мы поговорили с местным на общие темы. «Чистота у вас», — произнес я напоследок, надеясь, что собеседник скажет что-то по этому поводу. «Да-а, следят, — подтвердил он. — И в Шабельском будешь — тоже порядок увидишь». — «А вот в Порт-Катоне уже не так», — продолжил я. — «О-о-о! Там заросли!» — махнул рукой глафировец.

Недалеко от правления СПК, по другую сторону дороги, за новым, безликим Домом культуры — безлюдный парк: заросшее высокой травой поле, то тут, то там — клены, липы, ели и туи и, как главное украшение, длинная каштановая аллея. За четырьмя ясенями — белый музейный дом. Старинное здание! Тех, «барских» времен! Каким чудом уцелело?

Поселение здесь, у Найденной (Глафировской) косы, возникло еще в конце XVIII века; первыми жителями, по всей видимости, были беглые крестьяне: позже купивший эти земли подполковник Казимир Иванович Норецкий перевез сюда крестьян из Курской губернии, а место назвал Глафировкой, по имени жены. От первого мужа, майора Саввы Романова, Глафира Васильевна имела двоих детей, и Казимир Иванович заботился о них как о родных; в приданое своей приемной дочери Надежде Саввичне Романовой он отписал свыше 5 тысяч десятин в Николаевке (старожилы говорили, что село получило название в память о рано умершем сыне Глафиры поручике Николае Романове). Замуж Надежда Саввична вышла за действительного статского советника Катона Павловича Шабельского. Так расширились владения одного из богатейших помещиков Приазовья.

В усадьбе Норецких, кроме главного дома, флигеля и сада, располагались амбар, сараи, ледники, конюшни, гумно, кузница, кирпичный завод; позже к ним прибавился заезжий двор и две кузницы временного дворового работника Василия Тагаева и крестьянина Ивана Мовы (последний вскоре устроил и ветряную мельницу) [17].

В 1841 году на средства помещика рядом с усадьбой выросла каменная, с деревянным куполом, церковь Ахтырской Божьей Матери; в ней Казимир Иванович поместил мощи 64 святых, полученные по наследству. За церковной площадью лежало село со своими пятью улицами, ширина которых, согласно Уставной грамоте Глафировки от 1841 года, составляла 6 сажен, что «служило немалым спасением при несчастных случаях от пожаров». «Распахивать, засаживать или раскапывать» улицы запрещалось [17].

Хозяйство Норецкого вряд ли можно было назвать образцовым, судя по тому, что управляющий имением жаловался: с 30 июня по первое августа крестьяне пропустили 875 рабочих дней, а если и пахали, то «неимоверно нерадиво, земля лишь только прикрывается бороздками сохи»…

Мировой приговор от 29 марта 1864 года называет Норецкого уже бывшим владельцем усадьбы. И Глафировка, и урочище Водяная балка (в трех верстах) по его душезавещанию перешли к дочери Надежды Саввичны Романовой и Катона Павловича Шабельского Варваре. Вскоре Казимир Иванович умер.

Хозяином Глафировки значился муж Варвары Катоновны генерал-майор свиты Его Величества граф Сергей Александрович Апраксин. Управление усадьбой он поручил частному землевладельцу, овцеводу Федору Егоровичу Шрамму, а часть земли сдал в аренду хлеботорговцу Эдуарду (Евграфу) Тернеру. И тот неподалеку от усадьбы выстроил себе дом. Глафировка стала еще одним пунктом хлеботорговли на Азовском море. Ну и, конечно, был рыбный завод, — его устроил на косе в 1864 году купец Грибанов (в то время в изобилии водились осетры, белуга и севрюга). Кроме того, действовали два маслобойных завода и семь мельниц. А на Водяной балке работал кирпичный завод, он принадлежал арендатору Петераки; при заводе были хлебные амбары и деревянная пристань (в 1902 году Петераки выселили из Водяной балки за притеснения крестьян).

Когда в 1891 году в селе открылось Александровское одноклассное училище, его попечителем стал Тернер. В апреле 1893 года он умер, и на хозяйстве осталась сестра Сарра Евграфовна. Приговором сельского общества попечителем училища назначили ее.

К началу ХХ века в Глафировке начитывалось уже свыше 500 дворов, появились волостное и сельское правления, церковно-приходская школа, торговали два магазина и винная лавка.

А жизнь становилась все беспокойнее. Газета «Донские областные ведомости» однажды в 1907 году за подписью «Д.» принесла такую весть:

«12 июля, во двор наследников английско-подданного Эдуарда Тернер, занимающихся ссыпкою хлеба, ворвалась шайка неизвестных грабителей, в числе 18 человек, вооруженных револьверами, и, оцепив сидевшую в этом дворе за ужином семью Тернер, с криками: «вы арестованы, руки вверх», стали обыскивать всех присутствовавших, вынимая из карманов часы и др. вещи. Окончив обыск, грабители под конвоем ввели все семейство, состоящее из двух женщин и детей, в комнату и потребовали выдачи добровольно 6.000 руб. денег или же ключ от кассы. Напуганная хозяйка дома Сарра Тернер, под угрозою приставленных револьверов, сама отдала принадлежащия ей деньги, всего в сумме 490 руб. В то же время, как одна часть грабителей хозяйничала в доме, другая — охранявшая вход, с целью напугать, открыла стрельбу, которая была услышана в доме местного священника. Заподозрев ограбление, последний приказал церковному сторожу бить в набат, а грабители, видя, что их присутствие обнаружено, бежали, отстреливаясь, причем одним из выстрелов был ранен работник Тернера, кр. Иван Григорьев, отправленный в ейскую городскую больницу.

Из преступников никто не задержан. Всего денег и ценных вещей похищено ими на сумму 931 рубль.

Произведенным дознанием выяснено, что около 6 час. вечера, 11 июля, два неизвестных, воспользовавшись стоявшим на рейде свободным барказом, в отсутствии хозяина его, кр. Ф. Новака, отправились на этом барказе в г. Ейск и, собрав там около 18 человек, возвратились в село Глафировку в 11 час. ночи.

В участии ограбления семейства Тернер подозревается один из местных жителей, кр. К. Зубков. Последний скрылся» [18].

…Революция смела следы и хозяев, и арендаторов: осталась церковь — но и до нее в 1939 году добралась новая власть. Как же проглядели этот старый дом? Будто и ничего особенного: длинный, прямоугольный, стандартные окна без украшений, большая шиферная крыша; но — стародавняя гармония налицо; да и ложные окна на торце выдают почтенный возраст. Два контрфорса по сторонам и входная пристройка, надо полагать, появились уже в советское время.

На большой поляне косил траву мужчина лет шестидесяти с короткими седыми волосами, крепкий и, судя по неторопливым уверенным движениям, домовитый, основательный. Я догадался: Новак.

Он встретил меня спокойно и серьезно — видно, в обычной своей манере. Так и казалось: лишенный сентиментальности, ко всему он подходил с практической точки зрения и принимался за дело упорно и умело. Однако (я это предчувствовал, и предчувствия оправдались) трепет перед историей у него был, просто внешне не выражался.

— Это здание все время принадлежало колхозу, и до сих пор так, — рассказывал Николай Иванович. – Колхоз назывался сначала «Глафировским», потом — имени Кирова, а сейчас он уже СПК. С тридцатых годов по семьдесят второй в доме была школа, а потом комбинат бытового обслуживания. В девяностые его решили разобрать, чтобы котельную для гаражей на его месте построить. А я в колхозе художником работал, да и сейчас состою в штате, делаю понемногу разные заказы… Так вот, захотели сломать дом, а я воспротивился: не жалко вам, дому сколько лет, это же история! Его и под музей можно приспособить! Ну, мне и говорят: если по силам тебе этим заниматься — занимайся. Стал я делать ремонт — кое-кто, конечно, помогал, но, в общем, на свои силы рассчитывал. Пришлось и перегородки ломать — школа их тут понастроила для классов. Начал понемногу экспонаты собирать; мальчишки что-то приносили — то гильзу найдут, то старую копейку. Кое-что осталось у стариков в домах. Сейчас я открою, зайдем, увидишь, чем богаты…

— А что, все-таки, это за дом? — спросил я. — Для господского он слишком прост.

— Трудно сказать, может, флигель, я-то застал только его, других построек не видел. — Николай Иванович оперся на косу и сощурился, будто припоминая что-то. – Старики рассказывали, что у графини было пять спален, — может быть, все они в том доме, кто знает. А после смерти хозяев в нем жил священник Александр Митрофанович Попов, он служил до двадцать второго года — почти сорок лет. Еще был он законоучителем в школе. Дом этот у него потом отобрали, он доживал в другом домике, рядом, и умер там в двадцать девятом году.

В комнатах музея экспонатам было тесно… Я не уставал поражаться: откуда столько? И старался запомнить хотя бы часть из того, что увидел: токарный станок Александра Митрофановича Попова, два зеркала Глафиры Васильевны, деревянный столик и швейная машинка «Афрана» из дома Тернеров (до 1917 года они пылились в сельсовете), древние черепки, старинные деньги, якоря, турецкие ядра, самодельные гвозди, неисчислимые орудия труда и предметы быта (в том числе самовары, прялки, кудельки, зеркала, огромный сундук), торговые принадлежности, ключ от Ахтырской церкви, попорченные, но все еще четкие иконы (запомнилась местная, запечатлевшая трех родичей-глафировцев), деловые бумаги батюшки, найденные на чердаке, дореволюционные фотографии селян… В одной из комнат, где висел ковер над деревянной кроватью, сохранилась на потолке лепнина, в стене торчал крюк — наверное, для люльки. Были в комнатах и произведения Новака: картины с видами глафировской церкви и других уголков села, огромное полотно, почти диорама, на котором уместились и Азовское море, и вся Глафировка; интерьер крестьянской комнаты; «пещера первобытного человека» с макетами наших далеких предков у костра, который эффектно зажигался красной лампочкой, и «подводный мир» (Николай Иванович включил вставленный в «бассейн» вентилятор, и «рыбы» дружно зашевелились).

Ну и, как полагается, была комната, посвященная Великой Отечественной войне: художник ни о чем не забыл!

Николай Иванович прибирал в музее, а я пошел за дом осматривать помещичьи кирпичные амбары из светло-коричневого кирпича (которым, кстати, выложены и старинные здания в Старощербиновской), теперь — хранилища СПК имени Кирова, и — тоже невероятно как уцелевший — дом Тернера за парком у дороги (ныне владение СПК), удивительно похожий на дом графини, со странными квадратными нишами под карнизом фасада, и в них, словно оттиск родового знака, выпуклые, непонятные мне крестообразные эмблемки.

Новак немного проводил меня по парку, словно желая продлить пусть небольшое, но доброе, полезное дело, которое он сделал для меня… И здесь-то, в тишине забытого всеми парка, я вдруг вспомнил, о чем хотел спросить именно его, Николая Ивановича: почему в Глафировке такая чистота?

Ответ меня сразил.

— А все это заведено еще Глафирой. По субботам и воскресеньям она ездила по селу, и если где примечала непорядок, вызывала приказчика, чтоб сделал хозяевам внушение: убирайте грязь. А не действовало внушение — хозяев приказывала сечь.

Я потом долго думал — правда ли это? Или красивый вымысел? Однако всегда приходил к одному выводу: роль личности в истории еще никто не отменял.

Ошибка ходока

Наконец, и Шабельское! Длинный сквер-цветник, большая площадь перед администрацией, украшенная елями, соснами, туями, ясенями, ниже бывшее правление колхоза (с колоннами и треугольным фронтоном), частные дома, начало бульвара и спуск в приморскую низину. Людей почти нет.

Здесь, на Сазальницкой косе, обер-провиантмейстеру крепости Дмитрия Ростовского, премьер-майору, позже — подполковнику Дмитрию Васильевичу Змиеву принадлежало свыше пяти десятин, остальные владения находились по левому берегу реки Кагальник [19]. У косы помещик основал сельцо Сазальник (название косы, а потом и села, произошло от имени ручья Сазанлык, что значит «Сазанья речка»), построил себе деревянный дом, разбил фруктовый сад, основал у села заводы для рыбной ловли и две ветряные мельницы. В экономическом описании имения значились озеро Долгое, овраги Просяной и Горючий, «лес бузиновый и терновый», в котором «бывают звери: волки, лисицы и зайцы» [20]. Крестьяне промышляли хлебопашеством; женщины, помимо работ, занимались рукоделием. Согласно переписи 1784 года, село насчитывало 96 дворов и свыше 800 душ крестьян. 30 апреля 1797 года Змиев получил от Екатеринославской консистории разрешение на строительство церкви во имя Николая Чудотворца. Строительство завершили через три года, и с той поры сельцо стало называться Николаевкой.

Через три года после смерти Змиева, в 1811 году, землю на косе купил Павел Васильевич Шабельский [21]. О том, каким образом Николаевка перешла к Шабельским, есть увлекательное местное сказание. Документально его подтвердить невозможно.

Дмитрий Васильевич завещал крестьянам похоронить его у церкви, а жену Аграфену Ипполитовну, когда настанет и ее час, положить рядом; и уплатить долги по векселям в Ростовское казначейство. После этого крестьянам перейдет все его движимое и недвижимое имущество, и они станут вольными.

В Ростов снарядили ходока Г. Ф. Калмыкова. Добравшись пешком до уездного центра, Калмыков нашел казначейство и там встретил чиновника, помещика Харьковской губернии Катона Павловича Шабельского. Тот проявил внимание к ходоку и любезно пообещал уладить дело с бумагами.

Однако поступил иначе. В нотариальной конторе он оформил завещание на свое имя, и через некоторое время в качестве барина появился в Николаевке с приказчиком и управляющим (последнего звали Исаак Шлоймович Фломейбойм). Отдав распоряжения, Шабельский уехал и здесь почти уже не появлялся, предпочитая проводить время в своих харьковских имениях, хотя и «подарил» ростовскому свое имя.

У легенды, по крайней мере, две неточности: жену Змиева на самом деле звали Еленой Петровной Пеленкиной; а Катон Павлович ко времени приобретения сазальницкого имения был еще младенцем. Может, это Павел Васильевич оказался таким коварным?

Новый, теперь уже каменный храм на сей раз во имя Всех Святых, возвели в местечке Шабельск на деньги Павла Васильевича, но, увы, только после его смерти, в 1848 г. [22]. Хозяином на Сазальнике стал Катон Павлович. О его нраве говорить трудно: всю власть взял на себя приказчик, который в письме от 27 июля 1861 года сообщал предводителю дворянства ростовского уезда, что временнообязанные крестьяне «не все выходят к господским работам, а вышедшие очень лениво работают и гораздо раньше захода солнца оставляют работу, другие, не достигнув еще пятидесяти пяти лет, отказываются от барщины…» [23]. После чего виновников наказали двадцатью ударами розог. Судя по документу от 30 июля того же года, наказание не успокоило крестьян: в Шабельское для усмирения крестьянских волнений направили роту Кавказского резервного линейного второго батальона…

Согласно списку землевладельцев Ростовского уезда, составленного в 1871 году, местечком Шабельск владели уже сорокавосьмилетний Помпей Катонович и сорокалетний Николай Катонович. Хозяйством по-прежнему заведовал приказчик. Документы отмечают: в имении двадцать семь улучшенных орудий, две машины, свыше ста волов, двадцать лошадей, коровы и прочий скот. Имение заложено в Харьковский земельный банк — обычная «помещичья практика»… [24].

С приказчиками крестьянам не везло, прадеды сохранили память о некоем Кузнецове, особенно жестоком. Неудивительно, что волнения 1905 года заметно отразились на усадьбе. Ноябрьским вечером около полторы сотни крестьян растащили деревянную ограду (лес на юге ценился дорого) и содержимое сарая, повырубили сад. Прошел день, и глухой ночью они снова пришли в усадьбу и подожгли амбар. Похозяйничали в барских строениях [25]. Усадьбе осталось жить немного…

К революции в селе уже работали волостное и сельское правления, народное училище, церковно-приходская школа, четыре маслозавода, паровая и шесть ветряных мельниц. Справной стояла деревянная часовня, не говоря уже о церкви — детище Павла Васильевича Шабельского, красавице с цветными стеклами; звон ее колоколов слышали даже в Порт-Катоне. Сельчане не понимали: зачем разрушать? — лучше бы уж приспособили под что-нибудь. Нет, разрушили, незадолго до войны… А часовню взорвали. Очевидцы рассказывали: с первого взрыва она лишь наклонилась…

В Глафировке у меня мелькнула мысль: может быть, и Шабельское — такое же красивое село? Оказалось же — буднично как-то, не столь уютно, без того экзотически-курортного оттенка, что в Глафировке (хотя здесь — местный курорт: иловая грязь озера Долгое лечебна), улицы прибраны, посыпаны крошкой, но без цветников… Я счел, что лучшее место для гуляний — все-таки бульвар; особенно красив примыкающий к нему школьный двор с аллеями зеленых и голубых елей, приятно и в каштановом парке, разбитом на месте церкви.

Библиотека — в Доме культуры, и поднялся в библиотеку. Две работницы немного удивились моей просьбе и, подумав, вынесли «краеведческий альбом»: «может, это вам подойдет». Кроме той легенды о Шабельских — ничего… Попутно работницы интересовались мною. Они же и объяснили, как уехать в Молчановку (я надеялся сократить себе путь до Порт-Катона): в полпятого — рабочий автобус на какой-то полеводческий пункт. На том разговор и окончился. Только потом та, что постарше, Наталья Николаевна, еще спросила: «вы посидите минут десять?» — и ушла, взяв свой велосипед. Вернулась — и положила передо мной пластмассовое корытце с картофельным пюре, котлетами, кулек с пирожками и банку компота: «у нас поминки были, мы еды наготовили — ешьте, а то вам и поесть некогда, не стесняйтесь — прямо на столе и раскладывайтесь!»

Затем Наталья Николаевна повела меня в музей (поскольку хранила ключи от него) — вкруговую, через парк и еще какими-то задворками: я попросил показать самое старое здание в селе — церковно-приходскую школу, единственное, что осталось от помещичьих времен. Школа напоминала старощербиновские дома: длинная, светлокирпичная, с нишами под окнами и карнизом; на фризе четко различались цифры: 1909.

Может быть, восстановят церковь — на том же, старом месте, — говорила по дороге Наталья Николаевна. — Наш председатель колхоза обещал, Слесаренко Юрий Алексеевич; и брат его Игорь Алексеевич тоже собирается помочь.

Я, конечно, не обошел вниманием чистоту улиц.

— Побирашко, это бывший председатель колхоза, запрещал тракторам ездить по селу в мокрую погоду. Порядка добивался, и хорошего много сделал… Колхоз наш «Приморский» называется, — да, вы правы, теперь не колхоз, а СПК.

Мы как-то выбрались на край школьного двора. Отсюда, с обрыва, открывался удачный вид на обширную низину, довольно унылую, на безрадостное серое озеро Долгое и такое же серое, плоское Азовское море. Солнце давно спряталось, от того, видно, и пейзаж казался особенно монотонным.

В центральном сквере Наталья Николаевна без опаски оставила велосипед, и мы зашли в новое, низкое здание музея. Он, в основном, представлял земляков-героев Великой Отечественной и послевоенный период. Помещение не вентилировалось, из-за чего цвель уже успела погубить много фотографий.

Прощаясь с селом, я подумал: носит имя хозяев, а следов-то их и не осталось… Но тут же поправил себя: да ведь название — прекрасный след, своего рода нерушимый памятник Шабельским. Поклон тебе, Г. Ф. Калмыков!

Возвращение в Порт-Катон

Рабочий автобус подвез меня до поворота на Молчановку. Два часа пешего ходу грунтовыми дорогами среди посевных полей Краснодарского края, мимо охотзаказников Ростовской области, — и я не поверил сначала, что вижу Порт-Катон, когда распахнулась зеленая низина с робкими домиками вдали, и за ней ровная, словно по линейке, бледно-серая, как сон, полоса моря.

…Быстро собирались сумерки. Мы втроем тихой мирной семьей сидели за столиком под виноградом — я, тетя Лида и дядя Саша. Тетя Лида все подливала мне кофе, и я, не большой его любитель, сегодня пил с редким удовольствием. Виноградная листва усиливала мрак во дворе. Вокруг все замолкло — не городской тишиной, усталой и напряженной, а деревенской — мягкой, глубокой, бесконечной. Казалось, море совсем близко подошло к нашему двору и принесло эту тишину... Что-то зашуршало, все беспокойнее, все торопливее, все назойливее, и бесцеремонно, упреждающе, назидательно — шлеп! — капля на клеенку, шлеп! — капля на ладонь, на плечо, на лоб… Я не смог сдержать счастливой улыбки: спасибо, дождь, не подвел меня в дороге, теперь лей, пока не надоест — я уже дома…

Примечания

  1. ЦГАДА. Ф. 248. Оп. 50. Д. 5958. Л. 258.
  2. ГАХО. Ф. 247. Оп. 2. Д. 906. Л. 7-8.
  3. Русский биографический словарь : Чаадаев — Швитков / под ред. Ф. А. Витберга. — М., 2000. — С. 465.
  4. ГАХО. Ф. 40. Оп. 36. Д. 433. Л. 1-2.
  5. ГАХО. Ф. 40. Оп. 38. Д. 1387. Л. 1-13.
  6. Сборник статистических сведений по Екатеринославской губернии. — Екатеринослав, 1884. — Т. 1. — С. 51.
  7. Филевский П. П. История города Таганрога. — М., 1898 (Таганрог, репринт. 1996). — С. 354-355.
  8. Очерки истории Азова. — Азов, 2000. — Вып. 5.
  9. Таганрог. вестн. — 1890. — № 69.
  10. ГАРО. Ф. 213. Оп. 1. Д. 15308. Л. 10.
  11. ГАРО. Ф. 99. Оп. 1. Д. 102, св. 7.
  12. ГАХО. Ф. 4. Оп. 114. Д. 129. Л. 1-5.
  13. Писарев В. Ликвидация крепостного права в Приазовье. — Ростов н/Д; М., 1924. — С. 35.
  14. Мардарьян Н. Николай Маргаритович Сарандинаки // Записки Ростовского-на-Дону общества истории, древностей и природы. — Т. 1. — С. 236-237.
  15. Таганрог. вестн. — 1890. — № 46.
  16. Архив библиотеки с. Высочино Азовского р-на.
  17. Енина И. А. Из истории села Глафировки // Донские древности. — Азов, 1994. — Вып. 2. — С. 152.
  18. Донские областные ведомости. — 1907. — № 160.
  19. ГАРО. Ф. 213. Оп. 1. Д. 15308. — Л. 14-15 об.
  20. ГАРО. Ф. 289. Оп. 1 доп. Д. 36.
  21. ГАРО. Ф. 697. Оп. 2. Д. 77. — Л. 171-179.
  22. ГАРО. Ф. 99. Оп. 1. Д. 12. — Л. 10.
  23. ГАРО. Ф. 99. Оп. 1. Д. 11. — Л. 61 об.
  24. ГАРО. Ф. 99. Оп. 1. Д. 181. — Л. 62.
  25. ГАРО. Ф. 829. Оп. 1. Д. 39. — Л. 12.


 

Поиск статей в системе OPAC-Global
 

Памятные даты на 2012 год
 
<Апрель 2012 г.>
ПнВтСрЧтПтСбВс
2627282930311
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30123456

70 лет Владимиру Никитовичу СЕРГЕЕВУ (1942), доктору исторических наук, профессору кафедры теории и истории права и государства СКАГС. Среди его монографий «Политические партии в южных казачьих областях России» (1993), «Движение за возрождение казачества» (1994), «Государственная и местная власть на Дону в 1917 году» (2000, в соавт.), «Донская республика» (2005, все – в Ростове).

Сергеев Владимир Никитович // Сев.-Кавк. юрид. вестн. 2002. № 2. С.138-140;
Награждения к 10-летию СКАГС // Государственное и муниципальное управление : учен. записки СКАГС. 2002. № 1-2. С. 13-14.


Яндекс.Метрика
© 2010 ГУК РО "Донская государственная публичная библиотека"
Все материалы данного сайта являются объектами авторского права (в том числе дизайн).
Запрещается копирование, распространение (в том числе путём копирования на другие
сайты и ресурсы в Интернете) или любое иное использование информации и объектов
без предварительного согласия правообладателя.
Тел.: (863) 264-93-69 Email: dspl-online@dermartology.ru

Сайт создан при финансовой поддержке Фонда имени Д. С. Лихачёва www.lfond.spb.ru Создание сайта: Линукс-центр "Прометей"